Раменье Егорушке показалось серым, очень бедным. В сравнении с Духовым оно выглядело так убого, что поповичу стало обидно за своего товарища, что тот родился и вырос в такой деревне. И в то же время приятно было думать, какой у них в селе хороший дом.
Раменье — деревня большая. Но в ней мало изб покрыто тёсом или дранкой. Большинство их стояло под почерневшей соломой. И сами избы покосились или посунулись вперед, как старухи на клюшку. Одна старенькая избёнка, на позеленевшей от ветхости крыше которой росла небольшая березка, совсем провалилась в землю. Ее маленькие слепые оконца опустились до самой завалинки. К этой халупе и свернул Мишутка. Когда он отворил низенькую дверцу, изнутри пахнуло на Егорушку таким тяжёлым, спёртым воздухом, что он затаил дыхание и не сразу решился войти. Пахло грязными пелёнками и прокисшей овчиной.
В лубяной зыбке, в тряпье, лежал и плакал грудной ребёнок. На грязном полу играли две голопузые девочки. А налево, в углу, около кучи льняных отрепьев, сидела на низенькой скамейке баба. Одной рукой она набирала прядку, другой ссыкала ее, вращая веретеном трубицу. От встряхиваемых отрепьев поднималась такая пыль, что щекотало в носу и першило в горле.
— Хто там? — спросила баба.
— Это я, мам, — отозвался Мишутка дрогнувшим голосом, сел на отрепья и припал к матери.
— Стосковался, сердешный мой?
— Да, — швыркнул носом сын.
— А это что у тебя?.. Где взял?.. Не украл?
— Что ты, мама! Это дедушка Лаврентий гостинец тебе послал.
— Ну? Дал же бог доброе сердце старику! И тебя успел приодеть?
— Он, мам, картуз мне новый купил! — Мишутка снял с головы бесценный подарок и протянул матери: — Погляди-ка: у него в нутре-то пружина, чтобы не мялся!.. Я в ем в школу буду ходить!
Мать положила натруженную руку на голову сына и замолкла. У нее горько покривились губы. «Не отец, не мать-калека снаряжают тебя в школу, кровинка моя, а добрые люди», — сморгнула баба навернувшуюся слезу.
— Ты чего, мам? — забеспокоился сын и полез в карман. — На-ка вот еще!
— Чтой-то? — перепугалась мать, развернув узелок.
— Это я заработал!
— Поди, дедушка Лаврентий послал па бедность?
— Святая икона, сам!
— иде?
— Мы с дедушкой у попа навоз возили.
— Мишенька, кормилец ты мой! — Мать обняла сына и расплакалась. Мишутка тоже утёр рукой глаза и подносом. — Первые трудовые матери принес!.. Спасибо, сынок!.. По гроб тебе этого не забуду!.. И дедушке Лаврентию спасибо скажи: на добрую дорогу наставляет тебя.
Ребенок в зыбко заревел, зашелся. Мать попросила Мишутку принести ей малыша. Утерев пальцами ревущему ребенку нос, она откусила кренделя, пожевала его и сунула нажевыш маленькому в рот. Ребенок зачмокал губами и затих.
— Анютка, Манька, подьте сюда! — крикнула баба девочкам.
Малыши подбежали. Она дала им по кренделю.
— Что за паренек это с тобой, Миша? — спросила мать, пережив первую радость встречи.
— Это Егорушка, попов сын.
Егорушка подошел и передал бурак с молоком.
— Мама гостинца послала.
— Спасибо, родимый! Присядь вон там на лавку, устал, чай, пока шел.
Егорушка сел в стороне, у стола, над которым роем поднялись встревоженные мухи.
В избу вошла хозяйка дома, та самая Марья, у которой недавно продали с торгов корову. Девочки вскочили с пола и бросились к ней, хвастая гостинцами. Но мать на гостинцы только взглянула. Она была расстроена. Неласково оттолкнув малышей в сторону, прикрикнула на них:
— Не вертитесь под ногами: не до вас мне седни, горе вы мое! — и пошла к залавку.
— Марьюшка, — вслед ей сказала Мишуткина мать, — прими-ка бурачок-от. Молочка мне попадья прислала, пусть ребятишки побаловаются.
Марья не отозвалась. Она утёрла грязным фартуком глаза, запустила по локоть руку в помойное ведро и начала в сердцах что-то разминать в нем. Мишутка принял от матери бурак и отнес его к Марье на залавок.
— Ты, Миша, знать, и себе не оставил ни грошика на гостинцы? — забеспокоилась мать, когда сын снова сел около нее.
— Не оставил.
— Возьми один двугривенничек.
— Нет, не надо. Я в сенокос еще заработаю.
Марья с ведром вышла из избы, так и не сказав ни слова. Мать Мишутки, морщась, передвинула руками ноги.
— Болят?
— И не спрашивай, Мишенька: они завсегда болят.
— Давай я натру их тебе.
— И то, потрудись-ка, родной!
Мишутка снова отнес ребенка в зыбку, помог матери лечь на отрепья, достал с полицы бутылку какой-то едко пахнущей жидкости, снял с ног матери валяные опорки и начал втирать лекарство.
— Помогает?
— Сдается, полегшало, как пользовать это втиранье стала. Спасибо новому доктору: бесплатно дал. Теперь по избе-то брожу помаленьку.
Мать у Мишутки была еще не старая женщина, лет тридцати. Но горе, нужда и болезнь надломили ее и состарили преждевременно. Муж ее, хороший, работящий мужик, простыл на лесосеке и слёг. Марфа, Мишуткиа мать, лечила его домашними средствами: парила в бане, натирала скипидаром, кликала бабку спрыснуть с уголька. Но огневица задушила больного. Осталась вдова с четырехлетним сыном одна. Свой хлеб до рождества съели. Кормиться чем-то надо было. Оставила Марфа сына под чужим присмотром да и поехала в лес на вывозку бревен, а весной подалась на свивку плотов.
Дело вдовье, одежонка немудрая. В первый же год зазнобила ноги и занемогла «костоломом» так, что и свет не мил. Прожила, какой был, достаток, избенку. За одно леченье сколько добра Квасову пересовала — не счесть. Теперь вот и сидит под чужой крышей ради Христа, смотрит сквозь слезы, как пришедший навестить сын трудится около ее недужных ног.
— Больно, мам?
— У меня все, Мишенька, больно: и ноги, и сердечушко мое сирое. Кабы не ты, молила бы я смертыньки у бога.
...В обратный путь мальчики шли молча, пригорюнившись. Мишутке страшно жалко было оставить мать в чужой избе, где можно было задохнуться от одной пыли. А куда ее возьмешь? Спасибо, дед Лаврентий его приютил. «Надо расти поскорее», — решил мальчишка.
У Егорушки тоже нелегко было на душе. Он впервые в жизни увидал такую беспросветную бедность. Было больно за друга и его несчастную мать.
