Бесталанная жизнь Катерины оборвалась на четвёртые сутки после праздника. Бледная, обескровленная, она лежала пластом и с каждым днем становилась все слабее и слабее. Анна и Степанида успокаивали подругу, стремились укрепить в ней веру в выздоровление. Но больная без страха ожидала смерти, как лучшего исхода в ее положении.
— Это хорошо, Анюта, что я помру, — примиренио говорила она. — Скоро отмаюсь... Мне бог все простит: я ни в чем не виновата.
О муже она ни разу не спросила, хотя знала, что он лежит в соседней палате. Знала, что и Павла арестовали, и все надеялась, что когда его поведут из волостной арестантской в уездную тюрьму — а поведут, как обычно, свои же мужики, — они отпустят его проститься с ней. И она все время просила подруг смотреть в окно, не ведут ли Павла. Два дня Катерина ждала его. Эта надежда на последнюю встречу и поддерживала в ней угасающую жизнь. На третий день она перестала верить, но не роптала и ни о чем не спрашивала
На четвертый день, ранним утром, совершенно неожиданно на пороге палаты появился Павел.
В Катерине встрепенулась жизнь. На бледных щёках ее выступил робкий румянец.
Дежурившая в палате Степанида поставила Павлу табуретку к постели больной и вышла, прилагая все силы, чтобы не разрыдаться.
Павел и Катерина молча посмотрели друг на друга и взглядами успели сказать больше, чем за все время прежних встреч. Катерина благодарно улыбнулась ему. Утереть слезы у нее не хватило сил.
Павел достал из грудного кармана носовой платочек, тот самый платочек, который Катя вышила и подарила ему в прошлый год в Духов день, как залог верной любви. Этим платочком он начал вытирать ей глаза и щеки. Катерина узнала свой подарок, глубоко вздохнула.
— Пашенька, как ты оброс за эти дни! — Она попыталась поднять руку, хотела провести по черной щетине Павлова подбородка, почувствовать дорогое тепло его лица. Но бескровная рука упала на одеяло.
Павел понял ее желание, взял руку, прижал к своей щеке. Катерина с тревогой прошептала:
— Паша, ты дрался?.. У тебя губа рассечена.
— Нет, Катя. Это пристав вчера в зубы сунул, когда второй раз допрашивал без свидетелей... Пытал, кто бил твоего Ваську.
— Ты никого не оговорил?
— Что ты, Катенька, разве можно!
Катерина с благодарностью посмотрела Павлу в глаза.
— А ты знаешь, кто бил?
— Которых знаю.
— Бить тебя, Паша, страшно будут: гордый ты.
— Будут, — равнодушный к себе, согласился Павел. — Но ты не сомневайся: я приму за своих муку. И Никешка Хабаров не оговорит никого: мы на том поклялись друг другу.
В окно легонько стукнули, дали знать арестованному, что срок свидания истёк. Катерина забеспокоилась, попросила:
— Паша, подыми мне изголовье... Я посмотрю на тебя в останний раз...
Павел взял с двух соседних коек подушки (в палате больше никого не было) и, осторожно подняв больную, положил ей под спину и голову. Катерина пристально посмотрела на Павла:
— Я и там тебя, Паша, на том свете, буду любить! — чуть слышно прошептала она. Веки ее устало опустились, и плотно сомкнулись бескровные губы.
«Все!» — дрогнул Павел. Сердце его замерло. Он взял Катеринину руку. Она ответила ему слабым, едва ощутимым пожатием, чуть улыбнулась, по глаз не открыла.
Павел выбежал из палаты потрясенный. Всю дорогу до следующего волостного правления он не проронил ни слова.
