Новый день после страшной ночи был радостным в жизни Егорушки. У него неожиданно появился хороший друг. Утром, когда вся семья Сосповских сидела за чаем, пришел церковный сторож Лаврентий, и не один, а с мальчиком Егорушкина возраста. Отец вышел к нему на кухню. Выбежал и Егорушка.
— Что это за мальчик? — спросил отец Яков.
— Внук мой, батюшка,— ответил смущенно Лаврентий и пояснил:— Двоюродный внук-то.
— В гости к деду пришел?
— Оно вроде бы и так, — оробел старик, почесал в затылке, крякнул и решился: — Просить, батюшка, за мальчонку пришел... Сиротинка он у меня: отец его, Алексей-то Сукманов, сами знаете, давно помер, а мать все болеет и Христа ради чужой помощью живет... Бедность — и не приведи ты господи! Жалко мне ее и мальчонку стало. Вот и пришел попросить вас, чтобы он, Мишутка-то, при мне, в сторожке жил.
Отец Яков слушал просьбу старика, смотрел на стыдливо потупившегося и прижавшегося к деду мальчика, молчал. Лаврентий переступал с ноги на ногу и терпеливо ждал. Молчание батюшки встревожило старика. Боясь отказа, он стал горячо убеждать отца Якова:
— Опять же в школу пора ему... Парнишка толковый, учить надо. Да и мне под старость одному трудно: не к кому прислониться. А тут как-никак хоть мал, все живая душа.
Поп колебался. Вмешалась мать Егорушки, вышедшая на кухню. Она глянула на растерявшегося мальчонку и сразу все оценила по-своему. Мишутка ей понравился. Лаврентий, как она поняла, уже приложил к нему руки: волосы у мальчика были подстрижены, сам он помыт и одет в новые пестрядинные портчонки и такую же рубаху. Но главное, что отвечало личным расчётам попадьи, Мишутка мог стать неплохим товарищем для ее сына. А это особенно важно было сейчас: Егорушка мог быстрее забыть все, чем был так тяжело потрясён. Матушку Анну удивила нерешительность мужа.
— Что же ты молчишь, отец? — спросила. — В сторожке места хватит!
Отец Яков подумал еще — правда, более для виду, что вопрос все же решает он сам, — и согласился.
Лаврентий, жалкий, униженно сгорбившийся в просьбе, получив согласие, приосанился, заулыбался и, ероша Мишуткины волосы, ободрил его:
— Теперь мы с тобой, парень, заживем! — Отцу Якову Лаврентий поклонился, поблагодарил и пообещал: — Будете навоз возить — покличьте, помогу телеги наваливать... За так помогу!
— Это лишнее, Лаврентий, — с достоинством отказался поп. — Я — не Векшин: за помощь спасибо, а за работу заплачу.
Матушке Анне растроганный старик поцеловал руку и признался:
— Детишек я очень люблю... жалею.
Попадья усадила деда и внука за кухонный стол. Устинья подала им по частице пирога и налила по чашке спитого чаю.
...Мишутка и Егорушка быстро подружились, вместе носились по селу. Егорушка объяснял своему новому товарищу, в каком доме кто живет, через какие дворы разрешается проходить на реку, у кого какие собаки, и был очень доволен, что знает больше Мишуткиного.
Однако Мишутка скоро удивил Егорушку своим знанием жизни и умением делать кое-что. Когда они подбежали к строящемуся дому Векшина, он взял в руки комок свежей земли и с видом знатока заметил:
— Какая хорошая глина!
— Чего в ней хорошего? Брось, грязь одна.
— Тоже, грязь! Понимаешь ты. Хошь, я тебе из этой грязи соловья слеплю?
— Не хвастай!
— Я не хвастаю. И запоёт соловей-то.
Мишутка выбрал кусок глины помягче, примостился на доске и стал умело мять его. Егорушка наблюдал. Из глины действительно получалось что-то похожее на птицу. Мишутка выковырял щепочкой снизу на птичьем брюхе отверстие, проделал щель с хвоста, прутиком проткнул с боков дырки, поднес «соловья» к губам и начал выигрывать такие же трели, какие выигрывают на ярмарке горшечники, продавая глиняные свистульки.
— Здорово! —удивился Егорушка. — Где ты научился?
— У нас в деревне один дед лепил соловьев и продавал. А я помогал ему. Он мне по копейке за три штуки платил.
— Врешь!
— Соври ты так. Я еще и свистки делать из липы умею, — хвастал Мишутка. — Их делают так...
За воротами купеческого дома послышались громкие голоса мужиков и баб. Мальчики насторожились. Скоро из калитки вывалились на улицу человек десять. Их выпроваживал со двора сам Векшин, чем-то сильно разгневанный.
— Пойдем отсюда! — потянул Егорушка за руку Мишутку.
— Постой, — отнял тот руку. В толпе он увидел двух мужиков из своего Раменья, а главное — впервые мог посмотреть на купца Мартьянова, о котором он так много слышал дома. Купец представлялся Мишутке огромным, толстым чудовищем, а тут он увидел маленького, юркого человечка с рыжей чахлой бородёнкой. Векшин топтался в калитке, загораживая вход, и кричал:
— Нет у меня за такую цепу хлеба! Проваливайте подобру-поздорову!
«Как он их честит! — подумал Мишутка. — Как на маленьких, на мужиков-то кричит, обирало проклятущий».
Раменский мальчик знал о Векшине со слов взрослых куда больше, чем попович, живущий с купцом в одном селе. Мишутке было известно, что у Осипа Мартьянова земли страсть, а хлеба — тьма-тьмущая. У мужиков же его — кот наплакал, и они, чтобы не сдохнуть с голоду, должны покупать его у купца на заработанные в лесу деньги. А у кого нет денег, особенно летом, перед новиной, берут в долг. Но тогда они должны платить втридорога или отработать на уборке урожая.
Два года назад, когда Мишуткина мать была еще не так слаба от болезни, брала и она у Мартьянова хлеба, а потом жала у него овёс. И Мишутка был с ней, помогал ставить снопы в бабки.
«У, живоглот!» — мысленно грозился Мишутка, глядя с ненавистью на купца, как грозилась когда-то усталая мать, с трудом бредя домой с купеческой пожни.
Мужики так ни с чем и побрели по домам. Мальчики, проводив их взглядом, задумались, что делать дальше. Поглядели вокруг — на площади, около волостного правления, толпился народ. Босоногие друзья, недолго раздумывая, понеслись туда вперегонки.
Мужики и бабы грудно стояли перед невысоким крыльцом, на котором на двух столах виднелись три самовара, две дублёных шубы, несколько пар поношенных сапог, кусков пять холста и еще что-то в куче. Под окном правления пёстрая корова, ко всему равнодушная, пожевывала лениво и похлёстывала себя метёлкой хвоста по бокам. Возле нее Мишутка узнал знакомую бабу. Она то гладила Пеструху, то брала из фартука клок травы и кормила ее.
— Тётенька Марья! — обрадовался Мишутка и бросился к хозяйке коровы.
— А, Миша, — безучастно отозвалась баба.
— Мама-то еще у вас?
— У нас, у нас... Куда ей деться?
— Хворает?
— Да что ты, пострелёнок, прилип ко мне? Третьёва дни из дома ушел и расспрашивает, скажи, год не видал матери-то, — заругалась тетка Марья. — Не до тебя мне седни, Мишка. Пеструху-то за недоимки отняли. — И баба заревела.
За столом волостной старшина Комлев, крепкий мужик из деревни Поплавок, стоял с деревянным молотком в руке и за бесценок спускал с торгов жалкие крестьянские пожитки. Скоро он с ними покончил. Очередь дошла до коровы.
Марья охнула, обняла кормилицу за шею, припала к ней щекой, запричитала, как над покойником. Но старшина словно не слышал, как убивалась баба, показал на Пеструху и объявил:
— Корова по четвертому телёнку. Дойная. Телилась под благовещенье.
К Пеструхе пробились раменский маслобойщик Дудин и бобылевский богач Дуплов, стали щупать вымя, рёбра, считать кольца на рогах.
Марья оторвалась от коровы, протянула руки к старшине.
— Иван Федулыч! Поимей божецкую милость!.. Упло-тим!.. Все недоимки уплотим! — выкрикивала в плаче баба. — Мужик заробит!
— Десять целковых! — выкрикнул Дудин. Волостной старшина поднял молоток. Марья упала и завопила:
— У меня махоньких-то трое!.. Трое-е! Иван Федулыч!.. Загинут без молока ребятишки!
У Мишутки задрожали губы. Рукавом новой рубахи он вытер глаза и нос. Егорушка не понимал всей глубины горя бабы, но, глядя на Мишутку, тоже насупился.
— Пятнадцать! — перебил Дудина бобылевский богатей.
Молоток старшины снова взыграл вверх. Из толпы вынырнул Исусик.
— Шестнадцать! — надбавил он.
В толпе пошел глухой ропот:
— Побойся бога, Елизарыч!
— Вчера сноху в землю зарыл, а седни через чужое горе к богачеству поспеваешь! А еще староста церковный!
Исусик ничего не слышал. Он суетился около коровы и набавлял по полтиннику, по четвертаку и, наконец, по гривеннику. Три богатея подняли цену Пеструхи до двадцати с полтиной. Старшина дважды застучал ее и поднял молоток в третий раз.
Марья, обессилевшая в горе и замолкшая на время, взвыла с новой силой и на коленях поползла по утоптанной земле к крыльцу правления.
— Под сорок корова-то стоит, ироды! Младшенькому-то семь месяцев... а у меня в грудях молока нетути!
— Двадцать с полтиной... три! — с неумолимой жестокостью, как приговор, прозвучал над Марьей голос власти.
После третьего удара баба хлестнулась на ступеньки.
Исусик накинул Пеструхе веревку на шею. Мужики и бабы начали расходиться. А Марья как упала на лестницу, так и лежала. Она не причитала больше, только плечи ее вздрагивали под старенькой пестрядинной кофтёнкой. Две бабы стояли около нее и, подперев подбородки ладонями, сокрушенно качали головами. Мишутка подсел к убитой горем бабе.
— Тетка Марья, не изводись! — сказал он, как большой.
— Мишенька, да ведь как не изводиться-то? — поднялась Марья и обняла мальчика. — Сам ведаешь: трое их у меня... Загинут без молока-то... И матку твою жалко: человек, чай... И ей, хворой, давывала... А теперь куда я с ними денусь? — Марья завыла снова.
Егорушка стоял в стороне, слушал, как баба жаловалась Мишутке, и никак не мог понять, зачем у нее отобрали корову и продали.
