Capítulo 14

На восходе пламенела заря.

Игнатий остановил лошадь около здания операционной. У крыльца на скамейке сидел сурово насупившийся Ису­сик. Анна и Степанида бережно внесли больную в корпус и остались дожидаться в коридоре.

Исусик даже не поднялся со скамейки, отвернулся. На­умов подошел к нему и с упрёком спросил:

— Федор Елизарыч, доведись, у тебя кобыла занемогла бы, — кивнул на Соловуху,          — верно, жалеть бы стал, уби­вался бы?

Исусик поморщился, уронил голову и ответил не сразу:

— У меня, может, сын за стеной отходит. А ты про ко­былу.

— Сноха-то скорее отойдет.

Суровый свёкор не отозвался. Наумов отошел, сел на крылечко, посмотрел со стороны на сгорбившегося стари­ка: «Тяжко с таким под одной крышей жить! Или уж при­вык он по чужому горю, по чужой беде тропу торить и заскорбло сердце, как земля в засуху, солёной слезой не раз­мочишь, или...»

Из корпуса выбежала сиделка и сообщила Исусику, что операция прошла благополучно. Старик облегчённо вздох­нул, затоптался, шаря в кармане, достал кредитку, быстро сунул ее обратно, пошарил еще и, не найдя мелочи, заспе­шил к телеге.

В дверях показалась Анна с заплаканными глазами.

— Что, сгасла Катя?

— Нет, теплится еще, сердечная. — Анна села рядом.

Игнатий больше не спрашивал. Он смотрел, как всходи­ло кроваво-красное солнце за рекой, и думал: «Какой пого­жий день начинается! Жить бы да радоваться! А тут столь­ко горя!.. Столько горя!»

—  Игнаша, — перебила его мысли Анна, — мы со Степанидой думаем попросить доктора, чтобы он разрешил нам ухаживать за Катей. Ей с нами легче будет.

—  Не разрешит.

—  Разрешит: этот не Квасов. По лицу, по глазам видно, что не откажет.

—  Не узнала, как его зовут?

—  Орестом Павлычем.

Анна ушла. Игнатий стал ходить по дорожке, ожидая врача: хотелось от него услышать о судьбе Катерины. К больнице верхом подъехал урядник Криворылов.

—  Квасов тут или нет?

—  Квасов лыка не вяжет: упился вчера у попа.

—  Ну, ты полегче! — пригрозил Криворылов и спро­сил: — А новый?

—  Новый там. — Игнатий указал на операционную. Урядник направился было к корпусу, но воротился.

—  Лошадь твоя?

—  Не моя, но я на ней приехал.

— Так вот дожидайся, — приказал Криворылов, — док­тора на вскрытие утопшего повезешь.

Ждать пришлось недолго. В Духово Игнатий и Волоцкий поехали вдвоем. Анне и Степаниде Орест Павлович разрешил остаться с больной. Криворылов, хвативший в праздник порядком, после бессонной ночи дремал-дремал в седле и не выдержал.

— Наумов, доставишь доктора в присутствие, а я схрапну у кума часок-другой. — Он зевнул и пожаловался: — Эх, служба, служба треклятая, отдохнуть по-людски неког­да человеку.

Ему не ответили. Врач, облокотясь на борт телеги, ку­рил папироску и смотрел на лесное заречье, над которым висело багровое солнце. А Игнатий сидел в передке, глу­боко задумавшись. Он даже не слыхал, что сказал ему вер­ховой.

—  Так я останусь здесь! — крикнул из седла Криворылов в первой по пути деревне.

— На то твоя воля, — равнодушно ответил Наумов, уда­рил Серка, и мерин затрусил рысцой.

Деревня еще спала. У каждого дома увядшие березки напоминали о минувшем празднике весны. Но теперь они не оживляли улицу, а вызывали печальное чувство утра­ты. Игнатий вздохнул и спросил врача:

—  Не выживет?

Волоцкий понял, что мужика волнует не судьба Таранова, а Катерины, и ответил, тоже вздохнув:

— Мало надежды. Она потеряла крови больше, чем тре­буется для возвращения больной к жизни. — Врач охватил в раздумье клинышек бородки. — Если бы наука распола­гала такими средствами, чтобы быстро можно было восста­новить потерю крови, тогда другое дело. А так... — он раз­вел руками.

—  А Таранов, сиделка сказывала, отдышится.

— Видимо, выживет,  хотя  избили  и изрезали  его страшно, — ответил Волоцкий и задумался.

Его тоже волновала судьба Катерины. Анна и Степанида, прося разрешения остаться с пострадавшей подругой, поведали ему, чтобы растрогать, что это Васька из ревно­сти «ухайдакал бабу».

«Да, видно, тяжелую драму пережила женщина», — по­думал Орест Павлович и спросил Игнатия:

—  Она другого любила?

Игнатий рассказал. Волоцкий внимательно выслушал, поинтересовался:

—  Это Дымов так отомстил Таранову?

—  Нет, не он.

—  Значит, у Таранова были и другие враги?

—  Выходит, были, — неопределенно ответил Наумов.

—  За что же они его так немилосердно?

—  За дело. Зря не изувечат.

Волоцкий понял, что мужик не договаривает, не доверяет незнакомому человеку. «Хорошо. Молодой, а осторож­ный», — отметил про себя врач и не стал допытываться.

Наумову это понравилось: «Не зовут — в душу не ле­зет». Глянул на задумавшегося доктора — умное, строгое и вместе с тем доброе лицо, только какое-то усталое. То ли за дорогу из Сибири измаялся, то ли от хлопот за сегодняш­нюю ночь. «Да, видно, не сладко живется человеку». Стало как-то совестно за свое недоверие к нему. «Ссыльнопоселённый, как наши недавние путиловцы. Только, видно, по­хлеще их будет, раз в Сибири побыл. Не доверился. А сам под надзором властей. Да...» Игнатий достал из кармана курево, оторвал бумажку, положил в сгиб ее щепотку по­лукрупки и протянул кисет Волоцкому:

— Попробуй нашего, мужицкого, Орест Павлович, — предложил радушно и посмотрел на врача изучающе.

— Благодарю. Извините, не знаю, как вас по имени и отчеству.

Наумов сказался. Волоцкий скрутил козью ножку, при­курил из черной мозолистой ладони дымаря, затянулся.

— Хорошая махорка!

— «Феникс»!

— Ярославская «Белка» тоже хороша.

— Куривал?

— Приходилось.

—  Верно, добрый табачок!

Наумову понравилось, что человек «ученый», чисто одетый, не только не брезговал мужичьим куревом, а по­нимал в нем толк. Игнатий и сам того не заметил, как пе­решел на «вы»:

-    Умаялись, поди, за ночь-то, Орест Павлович?

— Да, сегодня ночь выдалась трудная.

—  И утро опять же не легче... Эх, и ни один-то празд­ник у нас без драк да резни не проходит. Темнота, дичь-матушка... Однако...

- Что однако, Игнатий Иванович?

Наумов ждал этого вопроса: ему уже хотелось поде­литься с врачом тем, о чем сначала умолчал из осторожно­сти. А сразу возвращаться к этому было неудобно. Начал исподволь:

— А то, Орест Павлович, что бывает, и доводят народ до зверства. Вы думаете, зря переломали кости Ваське Таранову? Это сплавщики его отблагодарили, — решил­ся мужик и рассказал, как ефремовский приказчик прижимал лесорубов да сплавщиков, как бессовестно гра­бил их.

—  Надо полагать,   и  управляющий Беспалов — тоже жертва мужичьей «благодарности»?

—  Похоже, — согласно кивнул головой Игнатий. — То­же лют был с людьми.

—  Лют, говорите?

— Без меры. На мужиков-то смотрел, как вот на эту скотину, — Игнатий показал кнутом на Серка. — Да и как, Орест Павлович, не лютовать было? Земли у мужиков — слёзы. Ну вот и валят валом люди в лес на заработки. Го­лод — не тётка.

—  Сбили цену за работу?

—  Донельзя! За гроши лес валили  нынешнюю  зиму. А Беспалов и Таранов тыщами гребли.  — Наумов хлестнул Серка и заключил: — Теперь небось оглядываться на му­жиков-то станут!

—  Вы уверены в этом, Игнатий Иванович? — усмехнул­ся Волоцкий.

— А то как же?

— Горько ошибаетесь.

Игнатий с удивлением посмотрел на врача.

— Поверьте мне, — в раздумье сказал Волоцкий, — вы­лечу я вашего Таранова, и он по-прежнему будет «люто­вать», как вы говорите. А на место утопленного управля­ющего выплывет другой. И не лучше Беспалова.

— Выходит, зря пустили на дно «благодетеля»?

— Не зря, конечно, заслужил. Но разве от этого легче будет народу?

— Так как же быть?

— Это уже другой вопрос... большой, сложный. — И за­думался.

«Тоже остерегается», — понял Игнатий.

Подъезжали к Духову. Волоцкий угостил Наумова па­пироской, сам закурил и, защищая глаза от солнца, за­смотрелся с высоты на реку и заречье.

— Что, хорошо у нас? — не выдержал, с гордостью за свой край спросил Игнатий.

— Замечательно!.. Рыбы, наверное, много?

— Рыба есть. Наведывайтесь в вольный час, съездим с неводом или с сетью.

— Непременно. Рыбу ловить я люблю.

Врач и дымарь расстались тепло, оба довольные друг другом.