В духов день у отца Якова с обеда гости: старший брат его, отец Сергий из Тонги, отец Николай из Дубровина, отец Александр из Покровского. Из своего села — дьякон Малинин, детина богатырского сложения, знаменитый на всю округу бас, и начальник почты Певгов. Все со своими половинами. Перед вечером пожаловал управляющий лесопромышленника Ефремова Беспалов Юрий Павлович с молодой женой, еще недавно артисткой губернского театра, пришедшей к выводу, что лучше сытая жизнь в лесу, чем полуголодная на подмостках сцены.
Приезд Беспалова вызвал шумное оживление. Повторно за праздничный стол сели по такому случаю значительно раньше, чем установлено сельской традицией. И внимание всех присутствующих было обращено к именитому гостю.
Отец Николай, седенький, угодливо льстивый, затеял спор с Беспаловым о достоинствах духовного образования, и, казалось, не столько отстаивал свою точку зрения, сколько с подобострастием слушал Юрия Павловича. А тот внушал:
— Светское образование ближе к запросам жизни. Оно больше развивает человека, заостряет его ум. Я уверен, средний гимназист находчивее, остроумнее любого способного семинариста.
— Не согласен! — горячо возразил отец Яков. — Насчет остроумия и находчивости семинаристы за пояс заткнут гимназистов. В Костроме был такой случай. Шел гимназист под руку с гимназисткой. Навстречу им семинарист пятого курса (их богословами зовут). Гимназист решил щегольнуть своим остроумием перед барышней. «Се грядет бог ослов», — сказал он, кивнув на поравнявшегося семинариста. А тот глянул на него сверху вниз и спросил: «Что, скотина, узнал своего господlна?»
Все дружно засмеялись. Отец Яков гордился своей духовной средой и был доволен, что сразил Беспалова.
— Из духовенства, Юрий Павлович, и государственные деятели выходили, — подчеркнул оп. — При Иване Грозном — Сильвестр, при Петре Великом — Феофан Прокопович, при Александре Первом — Сперанский...
— Присовокупите сюда еще каторжника Чернышевского.
— Ну, батенька, в семье не без урода.
Дьякона Малинина не занимал спор. Сам он благодаря таланту выбился из мужиков, и один среди подвыпившей компании был совершенно трезв. После тяжёлого запоя он дал слово не пить и с пасхи к вину не прикасался. Сидел рядом с женой управляющего и тихонько признавался ей:
— Я, Елена Петровна, был соборным протодьяконом нашей епархии. Из других городов приезжали слушать меня. Собор от народа ломился. В столицу мечтал попасть, да проштрафился. Вот и сунули в это Духово, в лес, к медведям. Душно мне в нем с моей натурой!
Маленькая, щупленькая дьяконица не находила места от радости и уверяла матушку Серафиму, соседку по столу, что ее Андрюша теперь не пьет и пить не будет, что у него сильная воля.
Беспалов спорил уже с Певговым.
— Нет, что ни говорите, Илья Степанович, в защиту мужика, наш мужик культурно выпить не умеет, — доказывал он начальнику почты, считавшему себя либералом. — Ну куда годится, вчера у купца Векшина стёкла выбили!
— Па-а-звольте... — возразил было Певгов и замолчал на полуслове.
Дверь в зал распахнулась, и в нее, как в рамку, вписались супруги Квасовы. Хозяева поднялись из-за стола навстречу.
— Ольга Николаевна! —всплеснула руками матушка Анна.
— Что вы, Петр Филиппович, так поздно? — удивился отец Яков.
— Простите, задержало одно важное обстоятельство.
— Хирургическое вмешательство, наверное? У нас без этого в праздники не обходится.
— Отчасти и это. Но есть и поважнее причина. Целое событие!
— Даже событие?!
— Именно. Прибыл заведующий больницей, врач!
Такая новость взволновала всех. Назначения врача ждали давно. Квасов, хотя и опытный фельдшер, при серьезных заболеваниях бессилен был помочь. Приходилось ехать в Лесную за пятьдесят вёрст.
— Молодой или с опытом?
— По внутренним или хирург?
— Врач он немолодой и с опытом, но...
— Что но?
— Не перебивайте, господа! А вы, Петр Филиппович, не томите!
— Но... — Квасов помолчал, чтобы сильнее поразить всех. — Но он не только врач, а и, смею вас поздравить, ре-во-лю-ци-о-нер!
Лица гостей вытянулись.
— Как это революционер? — удивился отец Яков. — Вы-то почем знаете? Об этом на лбу не написано.
— Тут и знать, отец Яков, нечего. Прибыл в наши лесные края на поселение, как политический ссыльный. По амнистии к трехсотлетию дома Романовых переведён к нам из Сибири. Поздравляю вас с новым прихожанином.
— Ох уж такие прихожане, — вздохнул отец Яков. — И везет мне, однако: только избавился от двух питерских бунтовщиков, думал, поживу без забот. И вот, пожалуйте!
— Положим, отец Яков, о путиловцах у вас была невелика забота, — возразил отец Николай. — Они больше о вас заботились: в церкви все иконостасы вызолотили, паникадила и подсвечники посеребрили. Да и вас не обидели: ни у кого во всей округе нет такой крыши на доме. Хотел бы я иметь таких прихожан в своем приходе, — позавидовал корыстолюбивый иерей.
— Новый прихожанин не станет иконостасы золотить, — ввернул отец Александр.
— Этот так позолотит, что...
— Не думайте, что и путиловцы дремали, — вмешался Беспалов. — На виду они иконостасы золотили, а втихомолку делали свое дело в народе. Должен вам заметить, что душок пятого года и в наши леса занесли. Вы знаете: позапрошлую весну они у нас беляны оснащали. И показалось им, что мы будто бы несправедливо оплачиваем их труд, отступаем от договора. Забрали свои инструменты да и пошли. «Ищите, — сказали, — кто вам за такую цену работать будет». Конечно, на них можно было воздействовать административно; они же ссыльные поселенцы. Но время, время не терпело! Посади-ка беляну на сушу! Многотысячное дело!.. Пришлось уступить.
— Что вы говорите?
— Да-да! А пример, уверяю вас, заразителен. Он, пожалуй, посильнее листовок. С мужиками ухо теперь держи остро.
— Есть случаи неповиновения?
— Значительных пока, славу богу, нет. Но чувствуется, что стали смелее и дружнее. К тому же грамотеи среди них начинают появляться. И каждый — законник...
Гостей интересовали не мужики, а новый врач: как его зовут, женат ли, что за человек вообще на первый взгляд.
Квасов не хотел показывать в обществе своего дурного настроения и сначала любезно отвечал на все вопросы, но выдержки не хватило. А сорвавшись со спокойного тона, он уже не жалел красок. По мнению Петра Филипповича, в Волоцком все было нехорошо и все вызывало подозрение: и особый интерес к тому, чем болеет население, и его недовольство бедным оборудованием больницы, и, наконец, нелестный отзыв о земстве, отпускающем жалкие гроши на больницу, хотя Волоцкий в беседе с ним ни по одному из этих вопросов не высказался.
Все почувствовали, что в рассказе Петра Филипповича больше домысла, чем правды, понимали причину этого и охладели к нему. А главное, все были сыты и выпили немало. Даже матушки разрумянились. Всем хотелось движений, действий.
— Может, в пульку кто желает сыграть, господа? — предложил хозяин.
Страстные преферансисты — отец Александр, отец Сергий, Певгов и матушка Серафима — сели в сторонке за ломберный столик.
— А мы споем! — заявил дьякон Малинин.
Гости расселись поудобней на глубоком кожаном диване, в мягких креслах. Малинин проиграл вступление.
— «Вни-из по ма-а-атуш-ке-е по Волге, по Во-о-ол-ге», — негромко запел отец Яков.
— «По-о-о ши-ро-о-окому-у раздолью», — подхватили отец Николай и Беспалова.
Дьякон дал знак, и песня вырвалась на широкий простор. Заиграли, как вода на стрежи, чистые, звонкие голоса бывшей артистки и матушки Анны. Стройно вели мелодию мягкими, отработанными голосами отец Яков и отец Николай. В полсилы, чтобы не заглушить других, начал подпевать и Малинин. Казалось, дай волю дьякон своему басищу, и он пойдет гулять, как волны в бурю, рвать паруса и опрокидывать утлые чёлны.
Все одушевились, подобрели. Даже преферансисты забыли о картах.
Беспалова начала «Нелюдимо наше море», любимую песню Малинина. Дьякон, охваченный волнением, не в силах был сдерживать себя. Он дал полную волю своему богатырскому басу и не заметил, как все смолкли, с упоением слушая его. Пальцы дьякона непроизвольно скользили по клавиатуре и касались ее словно для того, чтобы управлять трубным, всепоглощающим рокотом, которому тесно становилось в комнатах, и он рвался на улицу через широко распахнутые окна.
Буд-дет бур-ря, мы поспор-р-рим
И помуж-ж-жествуем с ней!—
пел Малинин так, что подрагивали стёкла, и резко оборвал песню. Мгновение была тишина. И вдруг бурным ревом одобрения отозвался народ с улицы. В зале начали просить:
— Андрей Александрович, спойте еще что-нибудь!
Но дьякон не слышал и не видел ничего. Могучая песня, исполненная с силой, пробудила в нем что-то большое, потрясшее всю его душу. Он некоторое время сидел, словно оглушённый. Глаза горели. И вдруг лицо исказилось. Он страшно заскрипел зубами, поморщился и, отчаянно махнув рукой, подошел к столу и взял графин с водкой.
— Андрюша! — бросилась к нему дьяконица. Дьякон отстранил ее, до смешного маленькую против него, богатыря.
— Маня, стань в сторону, — попросил он. — А я... помужествую вот с ней, — и налил себе полный стакан. Залпом выпил его и, не закусив, второй.
Гости запели под аккомпанемент отца Якова «Взял бы я бандуру», вторую любимую песню Малинина, стремясь отвлечь человека, помочь ему успокоиться.
Опрокинув третий стакан, дьякон снова подошел к фисгарионии. Отец Яков уступил ему место. Сначала дьякон только аккомпанировал, потом начал подтягивать и снова запел с душой. По просьбе гостей он исполнил арию Мефистофеля. Пропел с Беспаловой «Средь шумного бала». Бывшная артистка тихонько спросила его:
— Зачем вы пьете, Андрей Александрович? У вас талант!
— Вот потому и пью, что талант, — ответил дьякон и опять поморщился. Лицо его побагровело. Он с размаху трахнул по клавиатуре.
К нему подбежал отец Яков.
— Андрей Александрович, успокойтесь! — начал было уговаривать.
— Не бойтесь, иерей!.. Я спокоен, — мрачно засмеялся дьякон. — А инструмента не жалейте, дело поправимое... У меня больше разбито!.. Маня, пошли домой!
Отец Яков видел, как дьякон, пошатываясь, прошел садом к калитке. Дьяконица силилась поддерживать его, смешно семеня рядом. На улице Малинина окружили парни.
— Хорошо поешь, отец дьякон!
— Спой с нами что-нибудь!
— Походную! — озорно крикнули несколько парней.
— Походную так походную, — согласился Малинин и, не слушая уговоров жены, скомандовал: — Начинай!
Гармонист рванул мехи. И дьякон пошел по селу, окружённый ватагой парней, горланя вместе с ними:
Две деревни, два села,
Весемь девок, один я...
За певцом покатилась толпа, смеясь и улюлюкая.
— Какой стыд!.. Какой срам! — возмущался отец Яков и жалел своего поднадзорного. И самому ему было стыдно перед гостями.
