Народ валил из церкви пёстрой нарядной толпой. А Наумов так и сидел на скамейке, только теперь с Каллистратом Смирновым, хозяйственным мужиком из Горюшек, умным и дальновидным. Беседа была неторопливая.
— То верно, Игнатий, во вред себе каждый год луга делим, траву топчем, а пуще всего пойму губим, — вслух размышлял Каллистрат. — От года к году пойма все больше и больше зарастает. А подыми-ка народ на вырубку ивняка! Куда там! Любой скажет: «Я вырублю кусты, корни выкорчую, а кулига другому достанется».
— Если всем миром, то и болотину осушить можно, — стоял на своем Наумов.
— Это как есть. Ткнуть носом в дело — подымутся люди.
Собеседники достали было кисеты, но Каллистрат увидел Анну, выходящую из церкви, толкнул Игнатия локтем:
— Иди. Поговорим, еще успеем.
Наумов поднялся, пошел жене навстречу.
— Ты так и не сходил помолиться, Игнаша? — с упрёком спросила Анна.
— Людно было, стать негде.
Жена только головой покачала.
— Так я же знаю, что ты и за меня помолилась.
Анна вздохнула: неприятно и обидно было такое легкое отношение мужа к церковной службе. Но она смолчала, не хотела ссориться, да еще в престольный праздник.
— Матушка Анна обижается, что я к ней не захожу,— призналась она.
— А ты сходи — и не будет обиды.
— Она обоих нас ждет сейчас.
Игнатий поморщился, но, зная, как дорожит его Анюта знакомством со своей крёстной, согласился.
Матушка Анна встретила Наумовых приветливо. В прихожей она расцеловала свою крестницу. Подавая Игнатию руку, приятно пахнущую духами, пошутила, улыбаясь ему:
— Так вот ты каков, похититель моей Аннушки!
Наумов растерялся в непривычной обстановке, неумело пожал руку нарядной попадье грубой, дымарской ручищей и дальше не знал, что делать. Матушка Анна взяла его праздничный картуз, положила на полку и пригласила:
— Проходите, не смущайтесь, у нас только свои, ваши же соседи из Горюшек.
Стол был накрыт не в зале, а в столовой, так как приглашённые были не настоящие гости, а полугости. За столом сидели отец Яков, его мать, полуглухая и полуслепая старуха, церковный староста Таранов, сын его Василий и Катерина.
При виде Тарановых Игнатий остановился около порога: такие «свои» были хуже чужих. Изумлена была и Анна, увидав Катерину.
Отец Яков встал, благословил вновь пришедших, дал поцеловать руку и пригласил к столу.
Исусик закатился в гости к батюшке, чтобы похвастать перед ним, как удачлив его наследник. Старик сидел за столом чинно, важно. Василий, одетый в приличный костюм и в светлую сорочку с галстуком-бабочкой, держался свободно и уверенно. Бородку он отпустил для солидности и в свои двадцать четыре года выглядел под тридцать.
— Промышленность, отец Яков, начинает развиваться и в наших глухих местах, — щеголяя осведомлённостью в экономике уезда, начал Василий Таранов, когда Наумовы уселись. — В Лесной Кокорев недавно пустил кожевенный завод. Сорок человек работают. Скворцов скобяные мастерские расширил: куют топоры, багры, вилы и все другое по хозяйкой надобности,
— Дай бог, дай бог, — приговаривал отец Яков, наливая женщинам вина, а мужчинам водки. — Прошу, дорогие гости, выпьем для праздника!
Масленые глазки Исусика сузились в щелки. Грубыми, негнущимися пальцами он ухватил хрупкую тоненькую ножку рюмки и пропел елейным голоском, никак не вяжущимся с его внушительной фигурой:
— Господи Исусе, дожили-таки до престола! С праздничком вас, отец Яков и матушка Анна!
— Что же ты, Игнатий, скромничаешь? — остановил руку с рюмкой против Наумова отец Яков.
— Я не скромничаю, батюшка. Я ее вовсе не пью.
— Это похвально. Но для праздника немного можно.
— Не могу: душа не принимает.
— Оно конешно, душа-то спервоначалу завсегда не принимат,— с хитрецой подмигнул Исусик. — Однако нехорошо, Игнатий, ломаешься. Батюшка обидеться могут. Ты хоть немного пригуби, для вида.
—
Анна тихонько шепнула:
— Выпей одну, отвяжись.
Игнатий поднял рюмку, чокаясь, сплеснул на дорогую скатерть и, смущённый этим, при первом глотке поперхнулся. Исусик сунул ему корку хлеба:
— На, зажуй поскорей.
Наумова больше не неволили. Отец Яков пил немного. Зато Тарановы не отказывались от водки. Особенно налегал Исусик, закусывая со смаком, громко чавкая. Скоро он захмелел и начал приставать к Игнатию:
— Стало быть, не пьешь, дымарь?.. Тэ-эк... Оно конешно, ежели которые книжками антиресуются, тем водка не с руки.
— Я книжки люблю, Федор Елизарыч. И то не зазорно.
— А я тебе и не сказал, что зазорно. Господи Исусе, не сказал ведь? Нет.— Мельник пытливо прищурился.
— Этого вроде не было сказано,— согласился Игнатий и насторожился, не понимая, для чего Исусик затеял разговор о книгах.
— Зазорного в книгах ничего нет. Я сам читаю Библию и Евангелье. Но ты, сказывают, просвешшаешь мужиков, что с тобой на смолокурне живут.
— Читаю и мужикам. И сказки друг другу рассказываем. В лесу, вдалеке от людей живем. Без книг да без сказок у нас с ума сойдешь.
— Что же ты читаешь им?— не унимался мельник.
— Разное. Пушкина, Некрасова, про Еруслана Лазаревича, — объяснил Игнатий и, озорно сверкнув глазами, спросил: — А ты что допытываешься? Послушать собираешься? Приезжай. Я тебе «Евгения Онегина» почитаю.
— Меня твои Евгеньи Онегиновы не антиресуют! — обиделся Исусик.
— Тятя, «Евгения Онегина» великий поэт Пушкин написал, — щегольнул своей образованностью Василий. — У него еще про Печорина написано. Говорят, интересный роман.
— И до Печориновых мне нет дела, — не сдавался Исусик.
— Что же тебя интересует? — спросил Игнатий.
— Да вот то ли читаешь, про что сказывал.
— А ты проверь, если у тебя толку на то хватит.
Разговор начинался серьезный. Отец Яков насторожился. Наумов догадался, на что намекал Исусик. Смолокур Максим Соснин сочинил про Таранова стишок. Он начинался словами: «Мельник Федька Елизаров — горюшанский обирало». Дальше в стишке рассказывалось, как Исусик обвешивает мужиков на мельнице, безбожно дерёт за помол, а как староста не брезгует и церковной казной, Игнатий записал этот стишок и пустил его по деревням. Мужичья пересмешка докатилась и до Исусиковой мельницы.
— Сказывают, ты побасенки про порядочных людей складываешь?
— А ты скажи, какие? — с издёвкой кольнул Игнатий. — Намекни, как они начинаются?
Лицо Исусика налилось кровью. Дело запахло скандалом. Анна в страхе за мужа незаметно толкнула его в бок и умоляюще посмотрела на «крёсненьку». Та поняла, взяла тарелку и обратилась ко всем:
— Что же вы, дорогие гости, ничего не берете?.. Федор Елизарыч, рыбки! Давайте вашу тарелку, я положу. Аннушка, Игнатий, Катерина, не скромничайте!
Исусик сразу осёкся, вытер потную лысину платком, принял тарелку, но есть не мог, только выпил посошок и поднялся, пошатываясь.
— Премного вам благодарны, отец Яков и матушка Анна! — раскланялся он. — К нам просим милости!
Поднялись и остальные. Катерина, не промолвившая за столом ни слова и только для вида прикоснувшаяся к угощению, выйдя из-за стола, облегченно вздохнула. Анна подошла к ней и, пока Тарановы разговаривали с хозяевами в прихожей, обняла подругу, шепнула:
— Все ли ладно, Катенька?
— Вчера, как ты ушла, он во мне ворохнулся! — так же шепотом призналась Катерина. — И сегодня в церкви — опять, как рыбка! — Катерина в волнении обняла подругу. — И таково-то мне стало жалко его, что и свое горе сделалось в полугоря.
— Катенька! — призналась и Анна. — Я тоже, сдается, зачала! — Счастливая, она поцеловала подругу в щёку и радостно засмеялась.
От поповского дома Тарановым путь лежал садом и через церковную ограду. А Наумовы направились к калитке, на улицу. На росстанях Исусик пригрозил:
— Опять ноне народ мутишь с покосами? Смотри, дымарь, оглядывайся!
— Мне нечего оглядываться: я на чужие покосы не зарюсь. Но и своего надела ни Осипу Мартьянову, ни тебе не отдам! — отшил Игнатий и зашагал к калитке.
Анне он тихонько сказал:
— Ты не серчай на меня, Анюта, только я больше к попу не ходок.
Анна не серчала. Она думала о своей подруге: «Теперь Катя будет жить! Может, еще и счастье встретит».
