Настал долгожданный праздник.(chegou a festa há muito esperada)
Утром Лаврентий торжественно благовестил(repicou) в большой колокол, передохнул(descansou um pouco) и ударил задорно(com entusiasmo) «вовся», к обедне(para a missa). Но народ в церковь не торопился. Мужики и старики, одетые в домотканые суконные штаны (calças de lã caseiras)и в такие же летние полукафтаны( semelhantes meias-cafetanas de verão), сидели под березами на скамейках вдоль церковной ограды и неторопливо(sem pressas) беседовали о сплаве леса, о всходах яровых(searas de primavera), о травах на лугах. Одни были обуты и новые лапти с белыми онучами(peúgas russas brancas). Другие, побогаче, — по-праздничному в сапоги, густо смазанные дёгтем(abundantemente untadas de alcatrão), приятный запах которого перемешивался с едким дымом(fumaça acre) махорки(tabaco de má qualidade) и приторным душком топлёного масла(cheirinho adocicado da manteiga fervida), которым были жирно сдобрены(temperados) волосы, подстриженные под горшок(à tigela).
Игнатий Наумов сидел на скамейке поближе к входным воротам ограды. Справа от него примостились горюшанин-дымарь Максим Соснин и молодой еще мужик из Бобылицы Иван Звонов. Оба веселые, острые на язык.
В ворота, горбясь и опираясь на клюшку, вошла бабка Секлетея, отличавшаяся редкой скупостью. Про нее ходила побасёнка, что она только в пасху покупала новую свечку за копейку. Поставит на подсвечник, помолится немного, погасит и — в карман. И так каждое воскресенье до следующей пасхи.
Звонов бросил ей вслед:
— В прошлую троицу семишник обронила, ищет.
Мужики посмеялись и ждали, как проводят пересмешники юркого купца Векшина, вечно куда-то спешащего. Даже в церковь он бежал суетливой походкой.
— Не иначе кого-то успел обмануть ради праздника, грех замолить торопится, — заметил как бы между прочим Звонов.
— У фунта соли на пуд обвешал, — добавил Соснин. Игнатий не пытался шутить и балагурить: не умел. Но над побасёнками смеялся охотно и любил Соснина и Звонова за веселость и острый язык.
Игнатий Наумов сидел на скамейке поближе к входным воротам ограды. Справа от него примостились горюшанин-дымарь Максим Соснин и молодой еще мужик из Бобылицы Иван Звонов. Оба веселые, острые на язык.
В ворота, горбясь и опираясь на клюшку, вошла бабка Секлетея, отличавшаяся редкой скупостью. Про нее ходила побасёнка, что она только в пасху покупала новую свечку за копейку. Поставит на подсвечник, помолится немного, погасит и — в карман. И так каждое воскресенье до следующей пасхи.
Звонов бросил ей вслед:
— В прошлую троицу семишник обронила, ищет.
Мужики посмеялись и ждали, как проводят пересмешники юркого купца Векшина, вечно куда-то спешащего. Даже в церковь он бежал суетливой походкой.
— Не иначе кого-то успел обмануть ради праздника, грех замолить торопится, — заметил как бы между прочим Звонов.
— У фунта соли на пуд обвешал, — добавил Соснин. Игнатий не пытался шутить и балагурить: не умел. Но над побасёнками смеялся охотно и любил Соснина и Звонова за веселость и острый язык.
К церкви подходила Катерина Таранова в дорогом, не по-деревенски сшитом платье, в шелковой шали, накинутой на плечи.
— Да, мужики, и в шелку горе ходит,— вздохнул Соснин.
Насупился и Иван Звонов.
Ни тот, ни другой, конечно, но знали, на что решилась было вчера Катерина. Чутким сердцем оба угадали, что женщина страдает, и по-своему отозвались на ее страдание: не поглумились, сказали доброе слово.
Игнатия тронуло это.
- Верно, мужики, несчастная она баба, — заметил он, провожая Катерину взглядом до паперти и удивляясь, как она нашла в себе силы после всего пережитого вчера выйти на люди.
В ворота вошла Анна и остановилась невдалеке от мужа. По деревенским обычаям, бабе зазорно подойти к мужикам, когда они сидят трудно и ведут меж собой беседу. Наумов сам подошел к ней.
— Игната, дай мне денег на свечку, — попросила она.— Я взяла немного, да нищим раздала.
Игнатий дал мелочи, шепнул тихонько:
— Катерина сейчас в церковь прошла.
— Я видела, — вздохнула Анна и направилась к боковым дверям левого придела.
Она уже подходила к каменному крыльцу, как сзади окликнули ее:
— Аннушка!
Анна обернулась. От боковой калитки ограды шла молодая попадья, тоже Анна. На ней было длинное шерстяное платье, сшитое в талию. На руке блестел золотой браслет. Анна подбежала, обняла попадью:
— Здравствуй, мама-кресненька!
— «Мама-кресненька», «мама-кресненька», — передразнила матушка с досадой, — а как выскочила замуж, к маме-кресненьке и носу не показываешь.
— Так ведь я теперь не в родном доме живу, забот прибавилось, — виновато оправдывалась крестница.
— Знаю. В селе-то бываешь, а к нам ни ногой. Сегодня сразу после обедни жду в гости.
— Ладно, приду.
— Не приду, а придем. Я хочу и на твоего ненаглядного полюбоваться. Не придете — обижусь.
Крестница обещалась. Она дорожила домом священника. Мать Анны жила сначала в няньках, а потом в работницах у родителей попадьи. От них и замуж вышла. А когда родилась дочь, она упросила, чтобы кто-нибудь из семьи ее бывших хозяев воспринял на крестинах первого ребенка. Матушка Анна была тогда еще девочкой и пожелала быть крёстной. В честь ее и крестницу назвали Анной.
Она с достоинством носила имя «мамы-кресненьки». Девочкой перешивала свои старые платьишка для маленькой Аннушки, частенько ходила к ней и носила гостинцы. А когда сама вышла замуж и стала полноправной хозяйкой, баловала и более дорогими подарками, помогала накапливать приданое.
Аннушка выросла на славу красивой невестой. За нее сватались богатые женихи. Но она полюбила Игнашу-дымаря, парня из бедной семьи, умного, сильного, работящего.
Родители Анны долго не соглашались выдать дочь за бобыля,(casar a filha com um camponês sem terra) хотя и сами недалеко ушли от бобыльей доли. Настойчиво отговаривала крестницу и ее знатная крёстная. Но в Анне сказался более сильный характер, чем у ее подруги Катерины. Она и слышать не хотела о других женихах, наотрез заявила: «Или за Игнатия, или ни за кого!» И настояла на своем. Перед масленой ее обвенчали с Наумовым.
Попадья обиделась на крестницу, что та не послушалась ее совета, но со временем смирилась с таким «самовольством». Приглашение крёстной Анна поняла как шаг к примирению и была рада этому: она любила свою «крёсненьку».
В церкви Анне хотелось взглянуть на Катерину. На улице она видела ее мельком и то издали.
Найти Таранову среди молящихся было нетрудно: она всегда молилась вместе с пожилыми бабами в задних рядах, стыдилась (tinha vergonha) дорогой одежды, в какую наряжал ( vestia) ее муж.
Катерина и сегодня стояла на облюбованном месте, в тени большой колонны, служившей основанием свода. Анна встала недалеко в тот же ряд, чтобы видно было подругу.
Она думала встретить ее такой же бледной и отрешённой от жизни, какой оставила вчера. Однако лицо Катерины было строго, спокойно. На щеках выступил легкий румянец. Она не молилась, а просто стояла, устремив свой взор на иконостас, на огни в подсвечниках, но едва ли видела все это. Она вся углубилась в себя и слушала не дьяконовский бас, потрясавший своды, а то, что происходило внутри нее: старалась понять и объяснить себе ту перемену, которая произошла в ней.
Анна молилась и внимательно наблюдала за Катериной.
Прошло немало времени, а та стояла все в прежнем положении, все с тем же выражением лица. «Хоть бы раз перекрестилась,— думала Анна.— Вот такая она и в девках была: задумается — слова не добьешься, а развеселится — не уймёшь. И никто не умел так радостно смеяться, как она. От одной Катиной улыбки становилось светло на душе». Анна скорбно вздохнула, и ей захотелось, чтобы Катя улыбнулась хоть краешком губ.
Катерина действительно улыбнулась и опять задумалась. Лицо стало каким-то усталым.
Анна обрадовалась и испугалась. «Не тронулась ли рассудком Катя? — с тревогой подумала она. — Нет, на безумную не похожа. Дай-ка ты, господи, ей душевного покою да счастья! — шептала Анна, опускаясь на колени, и, перекрестясь, припала лбом к холодному каменному полу. — Исстрадалась она, извелась в нелюбви-то!.. Холодно так-то, страшно, господи!.. Обратил бы ты, что ли, ее сердечушко к Василью!.. Ведь из-за живого-то мужа другого любить да изнывать по нем грех, сам понимать должен!»
