Улица Духова была что Красный луг в пору цветения. От яркого шелковья девок и баб-молодиц рябило в глазах. Гармони и тальянки заглушали одна другую. Стенка парней заводила песню:
Что ты, милка, зазнаешься.
Али хуже я тебя...
Ее перебивали девичьи визгливые голоса:
Миленькой, красивенькой,
Не сделай-ка изменушки...
В торговых рядах ярмарки драл глотку какой-то неугомонный торгаш:
— А вот горшки, плошки, семеновски ложки!
Его силился перекричать другой:
— Мотовила, трубицы! Навались, молодицы!
Визг тальянок, песни, выкрики торгашей, звон кос-литовок о прилавки, переливы глиняных свистулек — все перемешалось, ничего не разберешь.
Игнатий любил эту ярмарочную сутолоку. В ней было что-то родное, деревенское, широкое. Каждый после серых трудовых будней хотел показать себя на праздничной улице с лучшей стороны: пусть видят, что он может и чего стоит. В этом всенародном веселье трудно было удержаться и самому. Молодые силы так и рвались на простор. И особенно сегодня, когда он перед Анной немного виноват, что пробеседовал всю обедню; виновата была и она: зачем затащила к попу и столкнула с Тарановыми, которых он терпеть не мог? А ссориться с женой не хотелось, особенно в такой день. Вот так и подмывало сделать что-то хорошее, доброе, чтобы все позабылось.
— Пройдемся-ка, люба моя, по торговым рядам! — позвал Игнатий жену у поповской калитки и взял ее за руку.
Анна была рада, что муж не сердится, что праздник не омрачён.
— Пойдем. Может, ситчишку на сарафан купишь, а то и на сатин расщедришься.
— Да уж доведется.
Молодожёны протолкались к красным товарам. Игнатий повел жену не к ситцам и дешёвым шелкам, а к шерстяным материям.
— Игнаша, там не для нас, для богатых.
— А мы с тобой беднее других, что ли? Видишь, как люди глядят на нас да завидуют!
— Ну тебя, — зарделась Анна.
Остановились около палатки городского торговца.
— Выбирай себе на платье, что любо! — с достоинством разрешил муж.
— Не шути, Игнатий! Мы на глазах у людей.
— Я не шучу. Выбирай!
Анна растерянно глянула на мужа, на товары, все еще не веря: знала, что больших денег в доме нет. А муж, видя ее растерянность, решил:
— Тогда я сам выберу. Согласна?
Жена не ответила. Игнатий попросил достать кусок голубой шерстяной ткани, из какой было новое платье у попадьи.
— Нравится?
Анна, чуть не плача, дёрнула мужа за рукав: довольно, мол, не срамись и меня не срами. Игнатий не заметил этого.
— Отмеряй моей жёнушке на платье, — сказал он торговцу и достал из кармана кошелёк. — Не дивись, люба, — горячим шепотом ожег Игнатий щеку жены, передавая ей свёрток с бесценным подарком, — для тебя копил, еще парнем по рублю да по полтиннику откладывал.
Анна, стыдясь своей радости, спросила:
— Такие деньги на наряды! На что же избу подрубать, крышу чинить? За хлеб золотой должны.
— Это заветные, Анюта! — Игнатий пожал горячую руку жены. — А завет — что закон, — и попытался протолкаться обратно из торговых рядов.
Но путь преградила толпа зевак около рулетки. Игнатий и Анна остановились возле ярмарочного дива.
По большому кругу были разложены мелкие дешевые товары: пудра, зеркальца-пятачки, папиросы «Шуры-муры», махорка, булавки, иголки, а среди них — алый полушалок, свёрнутый трубкой, и бутылка водки. Заплати копейку, толкни вращающуюся по кругу стрелу, — и против чего остановится пёрышко, то и бери.
Охотников получить задарма полушалок и выпить за копейку хоть отбавляй. Но игроки, вошедшие в раж, как ни крутили стрелу, пёрышко все время останавливалось между вещами и редко против такой безделушки, что и бросить не жаль.
— Попытай счастья, Анюта! — предложил Игнатий. Он был в ударе.
Анна и руки вперед: что ты, мол. Но муж сунул ей медяшку:
— Не бойся, со мной не проиграешься. Больше копейки не дам.
Анна крутнула стрелу. Перышко остановилось между пузырьком духов и соской-пустышкой.
— Чуть не в точку!
— Близко баба около счастья ходит!
— Вы счастливого видеть хотите? Вот он я! — пошутил Игнатий и бросил на прилавок копейку. — Получи свое, — сказал он хозяину рулетки, — а наше нам отдай! — И с такой силой запустил стрелу, что она трижды обежала круг и под восторженный рёв толпы остановилась против бутылки с водкой.
— Она знает, кому попасть в руки! — захохотал под рёв толпы Игнатий. — Давай, хозяин, стаканы и говори, кто у тебя всех больше проиграл?
Такой неудачницей оказалась Степанида, молодая разбитная вдова, крутившая рулетку не столько из желания что-то выиграть, сколько для того, чтобы потолкаться среди людей.
Степанида в девушках была хорошей подругой Анны. Но ее очень молодой выдали замуж. Счастливая жизнь с мужем, а затем раннее вдовство развели пути подруг. Они давно не видались. Столкнувшись у рулетки, обе обрадовались. Рад был и Игнатий встрече со Степанидой: дымарь хорошо знал ее и уважал.
— Здравствуй, Стеша! — поклонился он. — Ты добивалась своего счастья? На же, получи его! — И налил в стакан немного водки.
— Что ты, Игнатий Иванович! — попятилась в испуге вдова.
Наумова поддержали из толпы:
— Пей, баба, раз угощает добрая душа!
— Что свое счастье отталкиваешь?
— Не стыдись — не девка!
Степанида уступила, приняла стакан.
— Ну, а сам-то ты, Игнатий Иванович?
— За твое счастье, Стеша, и я выпью! И верю: ты скоро его найдешь!
Чокнулись. Выпили. Степанида низко поклонилась Наумову.
— Спасибо тебе, Игнатий Иванович, на добром слове! — Утирая глаза кончиком платка, вдова заторопилась вон из круга.
— Куда ты, Стешенька? Погуляй с нами! — пригласили ее Наумовы.
Степанида подумала и согласилась. Выбравшись из торговых рядов, все трое остановились около парней и девок, окруживших тесным кольцом пляшущую пару.
Девка плавно — то на носках, то с притопом, помахивая платочком — шла по кругу. А парень, раскинув руки, как птица крылья, или подперев их в боки, лихо отхватывал такие колена вприсядку, что со стороны казалось, словно оп весь на пружинах. Плясун летел то сзади своей партнёрши, то вдруг оказывался впереди и уже вел ее за собой. Пел и смотрел только ей в глаза, только ей дарил счастливую улыбку.
Зрители с одобрением следили за каждым движением пляшущей пары. Они по себе знали, что так самозабвенно отдаются пляске только тогда, когда парень хочет показать себя полюбившейся девке с самой лучшей стороны.
Лишь один из парней, с черным чубом, смотрел, насупившись, то на позабывшую обо всем девку, то на парня, идущего за ней вприсядку. И когда, выкинув последнее колено, плясун под гул одобрения встал перед своей зазнобой, поклонился и хотел выйти из круга, чубатый преградил ему дорогу.
— Перепляшу и тебя! — разошелся парень. — Становись!
Противники стали друг против друга.
— Какую желаешь: «Русскую» или «Вилюжскую»?
— «Вилюжскую».
Парень, только что плясавший, раскинул руки: дайте, мол, ходу. Все расступились.
— Ванька, покажи, что значит поплавковчане! — закричали из круга.
— Кирюха, не подкачай! Бобыличан никто еще не переплясывал! — стояли другие за чубатого.
Иван пониже спустил голенища, собрав их в гармошку, заломил картуз на макушку, чуть набок, расстегнул ворот голубой шёлковой рубахи и лениво пошел по кругу, точно разламываясь. Перед противником он выколотил каблуками дробь и, отступая, бросил с вызовом:
Мы давай с тобой попляшем
Где-нибудь за хижиной,
Косолапый, шелудивый,
Поросёнок стриженый.
Кирюха сразу пошел в разгон и против Ивана выписал что-то невыразимое. Пятясь и выкидывая то одну, то другую ногу, ответил:
Голова твоя дурная,
Рыжая, косматая,
Сопли тянутся вожжой,
Харя конопатая.
Бобыличане взвыли от восторга:
— Убил Ваньку!
— У Кирюхи язык — не лопата, отбреет!
Иван вихрем полетел по кругу, хлестанул еще более обидной частушкой и получил в ответ такую же. Чубатый не уступал, все выкладывал, чем богаты он и его деревня.
Виновница поединка стояла на виду у всех, предчувствовала, что дело добром не кончится, и то бледнела, то яркая краска заливала ее лицо.
Силы противников казались неистощимы. Плясали уже не только ноги — в ход пошли и руки: они били по бёдрам, по голенищам, по подошвам и даже по губам, издавая какой-то булькающий звук.
Лицо гармониста блестело от пота. Парни и девки устали смеяться и только охали с хрипотой. А Иван и Кирюха выписывали все новые фигуры.
Но вот Кирюха из непобедимой Бобылицы начал сдавать, повторять колена, отвечать пропетыми частушками. А Иван с уханьем и свистом шел вприсядку и в каждом движении был неповторим.
Девка парня полюбила
Черного, гнусливого,
Полюбила да отшила
Дурака спесивого,—
на ходу придумал он припевку, подковыривая противника под самое больное, и освободил круг.
Кнрюха оторопел. Он не знал, чем ответить. Поплавковчане взвыли от смеха, Кирюха побагровел и — раз по зубам.
Иван откинулся, но не упал и, когда Кирюха снова замахнулся, дал ему снизу под вздох.
— Бобыличане, наших бьют!
— Поплавковчане, Ваньку обидели!
Парни той и другой стороны понеслись к поповской изгороди выламывать колья.
— Стой!.. Худо будет, если кто двинется! — растолкул Игнатий сцепившихся плясунов. — Девку не поделили? — засмеялся. — Кулаки в дело пошли?.. А вы спросили Машу, который из вас больше люб?.. Разведите их! — крикнул он глазеющим мужикам.
Мужики подхватили под руки того и другого, поволокли.
Степанида, провожая драчунов теплым взглядом, обняла Анну, призналась, грустя:
— Ох, Анюта, из-за меня тоже дирывались! — В грусти вдовы слышалась гордость.
— Знаю, на славе была! — сочувственно вздохнула Анна. — И плясывала ты со своим Николаем — куда там Маше!
— Да уж плясывала! — сказала Степанида, будто это было давным-давно. А выглядела она в эту минуту, пожалуй, моложе Маши.
Толпа парней, мужиков и баб-молодиц волной покатилась к площади, увлекая с собой Наумовых и Степаниду.
А там было диво дивное. Десятка три мужиков впряглись в подсанки и тянули их по пыльной дороге. На подсанках сидел пьяный духовский картёжник Феешин с тальянкой в руках. Бородатый, рыжий, он рвал мехи и орал на все село похабные частушки.
— Но-о, серая скотина! — замахнулся картёжник кнутом на ставших мужиков.
Мужики налегли в упряжке. В коренниках рвался вперед горюшкинский бабник Семка Дударев, огненно-рыжий, как и Феешин. Рядом с ним — его сосед Афонька Федулов, пропащий мужик, пьянчужка. Он и сейчас был на последнем взводе, дурачился, ржал, как стоялый жеребец. За Дударевым и Афонькой — голь из разных деревень прихода, все лохматые, нечёсаные…
И в этой дикой упряжке, к удивлению Игнатия и Анны, были их добрые соседи — Филя Быков и Спиридон Нечаев. Стыдно и больно стало за своих мужиков. А тем спьяна хоть бы что.
Толпа запрудила дорогу. Мужичья упряжка стала, затопталась на месте. Феешин запустил руку в карман, выгреб горсть медяков и швырнул в сторону. Но броситься в пыль за медяшками дураков не нашлось.
— А ну на пролом! — заорал одуревший от хмеля картёжник и замахнулся кнутом.
Мужики не решились силком пробивать дорогу. Сквозь толпу протолкался к подсанкам Павел Дымов.
— Ты что, скотина, на людях ездишь? — тяжело дыша, прохрипел парень.
— Нанял за четвертную! — захохотал игрок. — Я сегодня в силах всех купить!.. И тебя, дымарь, куплю, потому... — Феешин выхватил пачку кредиток и потряс ими над головой с торжеством. — Потому — в выигрыше!.. Всех куп...
От страшного удара пьяный ездок полетел с подсанков. Деньги, как бабочки, затрепыхались в воздухе.
— Пашка, охолонь! — схватил Наумов за руку непомнящего себя Дымова.
— Пусти, Игнашка!.. Я им всем сегодня!..
— Охолонь!
Павла окружили мужики и парни.
— Ты что, пьян, Пашка?
— Не-е, тверез... Только таким, которые над людьми...
— Охолонь!.. Дурак, за такую сволочь за решетку сядешь!
