Впереди розовела(roseava-se) белая колокольня(campanário) Духова.
Пара(parelha)вороных(murzelos),пробежавшая полсотни верстот железнодорожной станции Лесной, была вся в мыле(coberta de espuma). Хозяин выехал поздно и торопился поспеть домой засветло.(antes do cair da noite)
Дорогу к деревне пересекал овраг(barranco). Спускаясь с горы, Таранов ослабил вожжи(afrouxou as rédeas). Кони, подгоняемые(acelerados) напиравшим(pela pressão) тарантасом(do carro), сбежали вниз и с ходу быстро пошли в гору. С морд их падали белые хлопья(flocos) пены(de espuma). На горе Таранов поравнялся(alcançou)
с горюшкинскими мужиками, Филиппом Быковым и Спиридоном Нечаевым. — Ты бы, Василь Федорыч, слез в гору-то, пожалел(poupar) лошадок. Ишь как умаялись(extenuaram-se), бедные, — посоветовал Быков.
— Вынесут! У меня орлы, а не как у которых, клячи(rocins)! — самодовольно(todo satisfeito) засмеялся Таранов.
— Не говоря, орлы. И сам ты орел, Василь Федорыч. Высоко паришь(pairas)! Только не гнушайся(desdenhes) и клячами(rocins), — с обидой заметил Нечаев.
А Быков добавил:
— Клячи-то землицу-матушку пашут. (lavram)
Но Таранов не слышал мужиков. То ли его пьянила(inebriava) удача: как же, молод, а приказчик у миллионера-лесопромышленника Ефремова, не шутка! То ли волновала скорая встреча с женой-красавицей, которую не видал неделю и соскучился по ней.
Выехав на гору, Таранов огрел вороных кнутом (chicoteou os murzelos), те рванули и мигом подлетели к расшитым в ёлку воротам (portão ornado de abeto) богатого шестистенка-крестовика,
срубленного (construído) по-городскому, в лапу (à moda da cidade em pinho).
В ограду вошел Степан и стал около крыльца. Василий не сразу заметил его.
В ограду вошел Степан и стал около крыльца. Василий не сразу заметил его.
— Это, Иван, развяжешь и снесёшь (desatas e levas) на кухню,— показал он работнику на
пристроенную сзади кладь (bagagem). — Тут все больше по хозяйству. Катерина сама распорядится.
— Знам,— отозвался работник и заметил: — А сама-то, Василий Федорыч, занедужила (adoeceu), лежит.
— Ничего, подымется,— заверил Таранов, доставая из-под беседки (caramanchão) два свёртка.— Мы ей такое лекарство имеем — от всех болезней излечит (curará)! — И пошел к крыльцу
— Опять суприз?— криво ухмыльнулся (deu um sorriso amarelo) Степан, здороваясь с братенникоm (cumprimentando).
— Сюрприз, Степка! Да еще какой!.. А это к празднику. На-ка, неси, помогай.
Степан охотно принял увесистый узел (trouxa pesada), приподнял его и понюхал (cheirou). Пахло дорогой копчёной рыбой (peixe fumado) и еще чем-то вкусным (delicioso).
«Эх, черт! — облизал губы (lambeu os lábios) мужик. — Такого на свои горемышные(desgraçados) не отведаешь (provarás). А праздничек-то ноне пропал: после Катькиного суприза не до веселья будет». И Степану жалко стало, что не придется отведать редкой снеди (provar a comida rara), которую держал в руках.
Мать-старуха встретила сына в сенях (à entrada).
— Молодица-то твоя, Васенька, веничков было наломать (apanhar vassourinhas) за рекой изладилась (tencionava), да на пути худо ей стало, без чувствия упала, — сказала тихонько она. — Анютка Игнатиха домой привела.
Степан прикусил губу, чтобы не прыснуть (soltar uma gargalhada), протянул старухе узел.
— Принимай-ка вот. Хозяин сам разберется, что к чему.
Провожая свёрток (acompanhando o embrulho) жадным голодным взглядом, Степан решил про себя: «Нет, повременю (vou dar tempo ao tempo). Допрежь выгощу у богача (visitarei o ricaço), а потом скажу. Не река горит (não há pressa). Да и не до того ему сейчас, Ваське-то».
Василий с тревогой выслушал мать. Вбежав в дом, он был поражен: Катерина нераздетая навзничь лежала на голубом сатиновом одеяле (colcha azul). На мужа даже не взглянула.
— Что с тобой, Катя?— со страхом спросил Василий. Катерина молча, усталым движением показала на живот.
— Оступилась или убилась где (tropeçaste ou magoaste-te onde)?
— Знам,— отозвался работник и заметил: — А сама-то, Василий Федорыч, занедужила (adoeceu), лежит.
— Ничего, подымется,— заверил Таранов, доставая из-под беседки (caramanchão) два свёртка.— Мы ей такое лекарство имеем — от всех болезней излечит (curará)! — И пошел к крыльцу
— Опять суприз?— криво ухмыльнулся (deu um sorriso amarelo) Степан, здороваясь с братенникоm (cumprimentando).
— Сюрприз, Степка! Да еще какой!.. А это к празднику. На-ка, неси, помогай.
Степан охотно принял увесистый узел (trouxa pesada), приподнял его и понюхал (cheirou). Пахло дорогой копчёной рыбой (peixe fumado) и еще чем-то вкусным (delicioso).
«Эх, черт! — облизал губы (lambeu os lábios) мужик. — Такого на свои горемышные(desgraçados) не отведаешь (provarás). А праздничек-то ноне пропал: после Катькиного суприза не до веселья будет». И Степану жалко стало, что не придется отведать редкой снеди (provar a comida rara), которую держал в руках.
Мать-старуха встретила сына в сенях (à entrada).
— Молодица-то твоя, Васенька, веничков было наломать (apanhar vassourinhas) за рекой изладилась (tencionava), да на пути худо ей стало, без чувствия упала, — сказала тихонько она. — Анютка Игнатиха домой привела.
Степан прикусил губу, чтобы не прыснуть (soltar uma gargalhada), протянул старухе узел.
— Принимай-ка вот. Хозяин сам разберется, что к чему.
Провожая свёрток (acompanhando o embrulho) жадным голодным взглядом, Степан решил про себя: «Нет, повременю (vou dar tempo ao tempo). Допрежь выгощу у богача (visitarei o ricaço), а потом скажу. Не река горит (não há pressa). Да и не до того ему сейчас, Ваське-то».
Василий с тревогой выслушал мать. Вбежав в дом, он был поражен: Катерина нераздетая навзничь лежала на голубом сатиновом одеяле (colcha azul). На мужа даже не взглянула.
— Что с тобой, Катя?— со страхом спросил Василий. Катерина молча, усталым движением показала на живот.
— Оступилась или убилась где (tropeçaste ou magoaste-te onde)?
Больная только покачала головой: нет, мол.
— Что ты молчишь, Катенька? Ты скажи, что с тобой?— с участием (com simpatia) допытывался
муж.
— Не спрашивай, лихо мне (estou mal),— простонала Катерина и устало сомкнула веки (fechou as pálpebras).
Василий любил жену, в домашних делах не неволил (não obrigava), денег на наряды не жалел и с нетерпением ждал от нее сына. Он знал, что Катерина втайне тосковала о Павле, но был уверен, что, окруженная вниманием и заботой (rodeada de atenção e cuidado), она скоро забудет своего дымаря-голодранца. А появится ребенок — некогда будет думать о другом. И вдруг свалилось на голову несчастье (surgiu uma desgraça).
Василий выбежал из дома.
— Запрягай (atrela) скорее Соловуху и гони в больницу за фельдшером!— приказал он
Ивану, а сам с шумом распахнул калитку, побежал в Духово к повивальной бабке (parteira) Олене
Красильничихе.
— Скотина и та покой знает,— пробурчал недовольно Иван вслед хозяину.— А тебе ни вздыху, ни роздыху (não tens sossego). Иван — то, Иван — се. С зари до зари (de sol a sol) беги туды, гони сюды. Провались ты в преисподнюю (vai para o diabo que te carregue)с экой жизней! — Мужик в сердцах (num repente) рванул с крюка узду (puxou a rédea do gancho) и с размаху (com força) так ударил себя удилами по скуле (com o freio na maça do rosto), что взвыл и закружился на месте (e ficou tonto), мотая головой (abanado a cabeça) и страшно матерщинничая (praguejando). Поотдышавшись (tendo recuperado o folgo), ворвался в конюшню (entrou na estrebaria) зверь зверем. Кобыла в страхе шарахнулась в сторону (afastou-se bruscamente para o lado). — Тпру ó ió!.. Стой!.. Чего дрожишь, дура? Я, чай, не твой сумасшедший хозяин: ни людей, ни скотину не обижаю.
Куды пятишься-то? Под брюхо не пну (não te pontapeio na barriga). Дурак я, что ли, под брюхо тебе, жерёбой (prenhe), пинать (pontapear)? — Иван достал из-за пазухи (bolso) недоеденный кусок пирога, что дала тайком от хозяйки (às escondidas da patroa) работница, и сунул в рот Соловухе. — На-ка вот, сам-то, знать, не удосужусь съесть (não acharei tempo para comer).
Кобыла задвигала челюстями, благодарно закивала головой и спокойно зашла
в оглобли тарантаса (entrou nos timões).
Не успел Иван заложить дугу и в один гуж (enfiar o arco num rebocador sequer), как в калитку с истошным визгом (com guichos aflitivos) вбежала хозяйская свинья и рухнула (desabou), изнемогая (desfalecendo), на землю. Вслед за ней ворвался во двор возвратившийся от всенощной (vésperas) старик Таранов, по прозвищу Исусик.
— Ошпарили (escaldaram)!.. Всю спину обварили, лиходеи (escaldaram as costas todas, os vilões)!
— всплеснул руками он (ergueu os braços), заморгал заплывшими глазками и застонал (piscou os olhos inchados e gemeu): — Ай-ай-ай!.. Ай-ай-ай!.. Извели свинью, извели (incomodaram a porca, incomodaram)!..
Это за добро-то, за то, что людей жалею, господи Исусе! Больно? Ах ты, сердешная! — прослезился старик (chorou o velho) и начал почёсывать свинью (coçar o porco) по здоровым местам, не замечая, что полами нового суконного кафтана елозит по свежему навозу (rastejava com as abas do novo Kaftan de lã pelo esterco fresco).
— Распряг? — спросил он, глянув на стоявшую у тарантаса Соловуху.
— Запрягал.
— Так торопись! Что зенки-то вылупил (por que arregalas os olhos)?
Иван ухватился за второй гуж.
— Тьфу ты, господи Исусе! В телегу, дурак! Кто в тарантасах свиней возит!
— За фершалом велено.
— Какой фершал? К ветелинару гони!
— Молодица плоха, Федор Елизарыч.
— Запрягай в телегу, тебе сказано!
Обессилевшая свинья (o porco exausto) не сопротивлялась. Ее погрузили без особого труда. Иван распахнул ворота, взял вожжи. Исусик несколько успокоился и, провожая работника, упрекнул его (repreendeu-o):
— Тоже мне, «молодица»! Свинья-то супороса (a porca está coberta), понимать надо. Полегше вези, чтоб у меня без дури!
Красильничиха не отказала в услуге. Она решительно выпроводила из комнаты
Василия и Исусиху, осталась с больной одна и присела к постели.
— Занедужилось (ficaste doente), доченька? — мягко пропела она и погладила Катерину по голове(afagou a cabeça de catarina) .
— Бывает, всяко случается в нашем бабьем деле. А ты успокойсь, перемогись, и все обернётся хорошо (aguenta e todo ficará bem). Главное — не бойсь, не страшись (não te amedrontes). Страх-то в хворости силу точит. (o temor da doença consome a força)
Бережная ласка (a carícia solícita) тётки Олены тронула Катерину. Она посмотрела на старуху с тоской и безмолвной жалобой (queixume silencioso). А та осторожно придвинулась к ней, стала тихонько поглаживать по животу. (passar a mão pela barriga)
И вдруг что-то ворохнулось под сердцем. (algo se moveu sob o coração) Катерина почувствовала другую жизнь внутри себя и замерла. По всему телу прокатилось приятное тепло. Любовь и жалость охватили ее. Катерина заплакала.
— Поплачь, милая, пореви: в бабьем царстве и слезы — лекарство. Они омывают боль и горюшко, слезы-то, — приговаривала тетка Олена, а сама все гладила и осторожно прощупывала теплой ласковой рукой (palpava com a mão quente e carinhosa).
— На паренька приметы складываются, Катеринушка. Удачлива ты, бабонька (és afortunada, mulherzinha). Потому они, мужики-то, любят, ежели сразу сыночком одаришь.
— Тетка Олена, не гладь больше: отпустило ( afrouxou). Посиди возле меня запросто (sem cerimónia): с тобой легко, — попросила Катерина.
В слабом голосе ее чувствовались и благодарность к доброй старухе, и крепнущая воля к жизни (uma vontade mais forte de viver).
— Что ты молчишь, Катенька? Ты скажи, что с тобой?— с участием (com simpatia) допытывался
муж.
— Не спрашивай, лихо мне (estou mal),— простонала Катерина и устало сомкнула веки (fechou as pálpebras).
Василий любил жену, в домашних делах не неволил (não obrigava), денег на наряды не жалел и с нетерпением ждал от нее сына. Он знал, что Катерина втайне тосковала о Павле, но был уверен, что, окруженная вниманием и заботой (rodeada de atenção e cuidado), она скоро забудет своего дымаря-голодранца. А появится ребенок — некогда будет думать о другом. И вдруг свалилось на голову несчастье (surgiu uma desgraça).
Василий выбежал из дома.
— Запрягай (atrela) скорее Соловуху и гони в больницу за фельдшером!— приказал он
Ивану, а сам с шумом распахнул калитку, побежал в Духово к повивальной бабке (parteira) Олене
Красильничихе.
— Скотина и та покой знает,— пробурчал недовольно Иван вслед хозяину.— А тебе ни вздыху, ни роздыху (não tens sossego). Иван — то, Иван — се. С зари до зари (de sol a sol) беги туды, гони сюды. Провались ты в преисподнюю (vai para o diabo que te carregue)с экой жизней! — Мужик в сердцах (num repente) рванул с крюка узду (puxou a rédea do gancho) и с размаху (com força) так ударил себя удилами по скуле (com o freio na maça do rosto), что взвыл и закружился на месте (e ficou tonto), мотая головой (abanado a cabeça) и страшно матерщинничая (praguejando). Поотдышавшись (tendo recuperado o folgo), ворвался в конюшню (entrou na estrebaria) зверь зверем. Кобыла в страхе шарахнулась в сторону (afastou-se bruscamente para o lado). — Тпру ó ió!.. Стой!.. Чего дрожишь, дура? Я, чай, не твой сумасшедший хозяин: ни людей, ни скотину не обижаю.
Куды пятишься-то? Под брюхо не пну (não te pontapeio na barriga). Дурак я, что ли, под брюхо тебе, жерёбой (prenhe), пинать (pontapear)? — Иван достал из-за пазухи (bolso) недоеденный кусок пирога, что дала тайком от хозяйки (às escondidas da patroa) работница, и сунул в рот Соловухе. — На-ка вот, сам-то, знать, не удосужусь съесть (não acharei tempo para comer).
Кобыла задвигала челюстями, благодарно закивала головой и спокойно зашла
в оглобли тарантаса (entrou nos timões).
Не успел Иван заложить дугу и в один гуж (enfiar o arco num rebocador sequer), как в калитку с истошным визгом (com guichos aflitivos) вбежала хозяйская свинья и рухнула (desabou), изнемогая (desfalecendo), на землю. Вслед за ней ворвался во двор возвратившийся от всенощной (vésperas) старик Таранов, по прозвищу Исусик.
— Ошпарили (escaldaram)!.. Всю спину обварили, лиходеи (escaldaram as costas todas, os vilões)!
— всплеснул руками он (ergueu os braços), заморгал заплывшими глазками и застонал (piscou os olhos inchados e gemeu): — Ай-ай-ай!.. Ай-ай-ай!.. Извели свинью, извели (incomodaram a porca, incomodaram)!..
Это за добро-то, за то, что людей жалею, господи Исусе! Больно? Ах ты, сердешная! — прослезился старик (chorou o velho) и начал почёсывать свинью (coçar o porco) по здоровым местам, не замечая, что полами нового суконного кафтана елозит по свежему навозу (rastejava com as abas do novo Kaftan de lã pelo esterco fresco).
— Распряг? — спросил он, глянув на стоявшую у тарантаса Соловуху.
— Запрягал.
— Так торопись! Что зенки-то вылупил (por que arregalas os olhos)?
Иван ухватился за второй гуж.
— Тьфу ты, господи Исусе! В телегу, дурак! Кто в тарантасах свиней возит!
— За фершалом велено.
— Какой фершал? К ветелинару гони!
— Молодица плоха, Федор Елизарыч.
— Запрягай в телегу, тебе сказано!
Обессилевшая свинья (o porco exausto) не сопротивлялась. Ее погрузили без особого труда. Иван распахнул ворота, взял вожжи. Исусик несколько успокоился и, провожая работника, упрекнул его (repreendeu-o):
— Тоже мне, «молодица»! Свинья-то супороса (a porca está coberta), понимать надо. Полегше вези, чтоб у меня без дури!
Красильничиха не отказала в услуге. Она решительно выпроводила из комнаты
Василия и Исусиху, осталась с больной одна и присела к постели.
— Занедужилось (ficaste doente), доченька? — мягко пропела она и погладила Катерину по голове(afagou a cabeça de catarina) .
— Бывает, всяко случается в нашем бабьем деле. А ты успокойсь, перемогись, и все обернётся хорошо (aguenta e todo ficará bem). Главное — не бойсь, не страшись (não te amedrontes). Страх-то в хворости силу точит. (o temor da doença consome a força)
Бережная ласка (a carícia solícita) тётки Олены тронула Катерину. Она посмотрела на старуху с тоской и безмолвной жалобой (queixume silencioso). А та осторожно придвинулась к ней, стала тихонько поглаживать по животу. (passar a mão pela barriga)
И вдруг что-то ворохнулось под сердцем. (algo se moveu sob o coração) Катерина почувствовала другую жизнь внутри себя и замерла. По всему телу прокатилось приятное тепло. Любовь и жалость охватили ее. Катерина заплакала.
— Поплачь, милая, пореви: в бабьем царстве и слезы — лекарство. Они омывают боль и горюшко, слезы-то, — приговаривала тетка Олена, а сама все гладила и осторожно прощупывала теплой ласковой рукой (palpava com a mão quente e carinhosa).
— На паренька приметы складываются, Катеринушка. Удачлива ты, бабонька (és afortunada, mulherzinha). Потому они, мужики-то, любят, ежели сразу сыночком одаришь.
— Тетка Олена, не гладь больше: отпустило ( afrouxou). Посиди возле меня запросто (sem cerimónia): с тобой легко, — попросила Катерина.
В слабом голосе ее чувствовались и благодарность к доброй старухе, и крепнущая воля к жизни (uma vontade mais forte de viver).
