Игнатий приставил три принесенные из лесу березки к стене избы, достал топор и, не заходя в избу, снял полотнища(pano), отбил обухом подпорки(com a cabeça do machado quebrou as estacas) и с силой приналёг(fez pressão) на покачнувшийся столб(tronco inclinado). Столб натужно закряхтел( a coluna pôs-se a ofegar tensamente), охнул( deixou escapar um gemido) и повалился. На шум вышла из избы мать, Евдокия Егоровна.
— Ох, Игната, — покачала головой старая, — на ночь-то глядя(ao cair da noite) за такое дело взялся! Не управишься, а завтра троица.
— Управлюсь, мама. А не управлюсь — ночи-то теперь белы. Ты вынеси мне заступ да лом(a pá e a alavanca), а сама покличь(chama) Спирю Нечаева, а занят — Филю Быкова. Скажи: Игнатий, мол, просил помочь.
Евдокия Егоровна озабоченно спросила:
— А молодица-то твоя где?
— Скоро придет, к Катерине зашла.
Мать с удивлением посмотрела на сына: не понятно, мол, вроде с Тарановыми не водимся. Но, видя, что Игнатий взялся за топор, покачала головой и вышла на улицу.Через забор из соседнего двора перемахнул Павел Дымов. Он был суров (sombrio) после только что пережитого в лесу, молча схватил заступ (pá) и начал отрывать пенёк стояка (arrancar o toco da estaca), с ожесточением (com fúria) засаживая лезвие по самый черенок (cravando a lâmina no próprio caule). Игнатий с сочувствием посмотрел на убитого горем парня, вздохнул. Явилась домой Анна, на пытливый взгляд (olhar escrutador) Павла сокрушённо (tristemente) покачала головой. Парень еще больше помрачнел.
Подошли Спиридон Нечаев и Филипп Быков, один с ломом (alavanca), другой с заступом (pá) и топором.
— Бог на помочь (bom trabalho)!
— Вижу, что на помочь. Только бог ли? На бога ты, Спиридон, что-то мало похож, — пошутил Игнатий, чтобы как-то развеять (dissipar) мрачные думы Павла. — Да и Филя больше на лешего смахивает (Филя é mais parecido com o diabo).
Мужики посмотрели друг на друга, засмеялись. Оба в латаных и перелатанных портках (de calças muito remendadas), в обносках лаптей (alparcatas de trapo), косматые (peludos)...
— А и впрямь ( de facto), Спиря, — Филипп смерил взглядом (mediu com o olhar) Нечаева, — до бога тебе далеко. А за угодника сойдешь по нужде (em caso de necessidade passa-se por santo). Как есть (tal qual) Егорий Победоносец с пикой (lança). Только серого коня не хватает.
Под смех Игнатия и Быкова Спиридон принял воинственную стойку (uma postura militar), взял лом на караул (apresentou armas). Даже Павел Дымов, которому никак было не до смеха, взглянув на Нечаева, криво ухмыльнулся. (deu um sorriso amarelo)
— ОДНАКО, мужики, лясы точить некогда (não há tempo para conversas). Пришли помогать — так помогайте: солнышко-то вот-вот за лес канет. (desaparecerá)
— Мы не торопиться пришли, а дело делать, — пошутил Филя Быков и принялся починять полотнище ворот(concertar o batente do portão).
Нечаев взялся за лопату(pegou na pá).
Подошли еще два соседа — Арсений Бурнашев и Егор Сенин, мужики хозяйственные. Бурнашев осмотрел новые стояки и нашел, что четверти (quartos) для притвора (batente) следует подправить(corrigir). Сенин помог вытаскивать (arrastar) открытый пенёк (toco aberto) старого столба (coluna).
— Игнатий, тебе полотнища-то кавадратами расшить (bordar) али в ёлку (abeto)?— балагурил (gracejou) Быков, перебирая (separando) старые, почерневшие доски (tábuas velhas enegrecidas).
— Ты, Филя, сделай ему фигурами, как у Оськи Мартьянова.
— Али как у попа Якова, — смеялись мужики. Евдокия Егоровна позасиделась (demorou-se) у соседки и, когда возвратилась домой, глазам своим не поверила: исправленные полотнища ворот и калитки красовались (resplandeciam) на новых столбах. А к столбам были прибиты молодые березки. Мужики сидели во дворе на завалинке (banco de terra ao redor da isbá), курили. Анна вынесла им полный бурак (recipiente de casca de bétula) квасу.
— Отведайте (provem), соседушки, свеженького с устатку,(por causa do cansaço) — низко поклонилась она. — Спасибо вам всем за помочь.
— Анюта, квасом да спасибом ты сегодня от мужиков не отделаешься (não te livras dos mujiques),
— сказал Игнатий. — (vai pôr a mesa), пусть выпьют по чарке люди (que as pessoas bebam um cálice cada uma).
— И то верно. А мне и невдомёк (nem me passou pela cabeça), — спохватилась (lembrou-se de repente) Анна и направилась к крылечку (para o pequeno terraço da entrada).
— Аннушка, — остановил ее Арсений, — не трудись(não te dês ao trabalho) , милая. Свекровушка-то, поджидаючи вас из лесу, угоила в избе (arrumou a isbá), а мы грязищи натащим (levaremos muita lama) на чистый-то пол.
— Дело говорит Арсюта, — поддержал Нечаев. — Уж ежели хозяин по чарке подносит, мы и здесь выпьем, не обессудим. (não levaremos a mal)
— Оно и вольготней в прохладе-то. (será até mais confortável à fresca)
Филя Быков притащил с крылечка порожнюю кадушку (levou do terraço da entrada um barril vazio), поставил перед компанией кверху дном (de cabeça para baixo):
— Вот нам и стол.
Анна постлала на донце пестрядинную скатёрку (estendeu numa toalha de riscado sobre o fundo), принесла сочных дроздков луку (suculentos tordos de cebolada), хлеба и глиняную миску жареной картошки (uma terrina de barro com batatas assadas). Игнатий выставил бутылку «казённой» (trivial).
— Разливай, Арсений. Ты всегда артелью в лесу коноводишь (chefias).
Бурнашев выколотил пробку (tirou a rolha),сосчитал взглядом, на сколько душ делить (por quantas almas dividir), отметил пальцем (marcou com o dedo) и вылил долю в чашку:
— Хозяину первому.
— Нет, поднесем сначала тому, кто первым пришел помогать.— Игнатий кивнул на Дымова.
Павел молча выпил.
Поднял чашку Филя Быков, взял ломоть хлеба (pegou numa fatia pão), понюхал его и спросил:
— Своим еще хлебушком-то пробиваешься (apareces), Игнатий Иванович?
— Своим, — в тон ему ответил Игнатий. — Я, чай, не беднее тебя.
— Не храбрись, осадим. У меня его завсегда до новины хватает, хлебушка-то.
— Где ты только сберегаешь такую уйму?
— У Осипа Мартьянова в анбаре.
— Ты, Филя, допрежь ослобони посудину, а потом и рассусоливай. Кажному с устатку хватить хочется.
Быков заторопился, вылил содержимое из чашки в рот, еще раз понюхал хлеб, поморщился. Закусив картошкой и луком, он бережно собрал со скатерти крошки, отправил их в рот и, вздохнув, признался:
— Только солон в Оськином анбаро хлебушко. За полнадела покоса взял вчера пять пудов.
— Неуж? Да ты с ума спятил?— не поверил Бурнашев.
— А куда денешься? Не я первый, не я и последний. Спиря тоже порешил ноне с полнаделом.
— Поди ты!.. Али впрямь, Спиридон?
— Припёрло, Арсюта, вот так! — полоснул Нечаев ребром ладони поперек горла.
— А Сивка, кормильца своего, чем зимой на вывозке леса довольствовать станешь?
— Веников, как овце, наломаю,— отшучивался мужик.— Еловых лап нарублю. Первейшая пища лапы-те.
— Смех-то, мужики, смехом,— вмешался Игнатий,— только до каких это пор грабить нас кровососы будут? Одни на хлебе наживаются, другие в лесу да на сплаве прижимают!
— Ничего не поделаешь, Игнатий. Земля-то у их? У их. Лес у их в лапах? У их. А ты со своего загона до ползимы съешь хлебушко — и к Осипу Мартьянову али к Исусику лешачьему с поклоном: кормильцы, мол, благодетели, оглянитесь на нашу бедность! — уже не шутил Спиридон Нечаев.
— «Благодетели»! Благословить бы этих благодетелей вон тем ломом по башке!— пригрозил Филя Быков.
— Грозились которые в пятом да шестом году, и за лом, и за косу, и за топор брались, красного петуха пускали в именья, а чего добились?—понизив до полушепота голос, спросил Егор Сенин.
— Не говоря, вшей в остроге покормили многие. А ежели допечёт? А коли руки сами зачешутся?
— А ты не доводи до того.
— Хорошо вам, Егор с Арсением, говорить «не доводи»: вы справные. Покоса под хлеб не отдадите, у вас своего, чай, до новины хватает.
— Справные, говоришь? — обиделся Сенин. — Своего до новины хватает? Может, его допрежь и хватало у дедов. А мы вон с Арсютой из кожи лезем, а кажинный год со своим-то до масленой управляемся. Справные! А кое лето избу собираюсь перекрыть? И все средствов не хватает. Все мы, горюшане, одинаково справные. Не зря про нас Максим Соснин и побасёнку сложил: «Непокрытые сомцы — то горюшкинские».
— И все же в кабалу к богатым лезть не след! — горячо возразил Арсений. — Я бы в работе переломился, а покоса не заложил. Зимой свое же сено у Векшина али Исусика станешь покупать. Петля-то на шее еще туже затянется.
— А как же быть?
— Вот то-то, как быть!
Мужики приумолкли. Все понимали, что жить становилось год от года хуже и хуже. Землицы-матушки в умалении, вся она в лапах у Векшина, да у Тарановых немалый клин. В других деревнях свои прижимали: Дупловы, Дудины, Рябинины. Хлеба ли купить, товару ли взять в лавке, ржицы смолоть — за все плати дурные деньги. А заработки только в лесу да на сплаве. И какие заработки? Слезы! На подёнщину податься к богачам — кабала.
«Как быть?» — терзался Игнатий Наумов. Не сладко жилось и ему. Нужды в сиротстве хватил по горло. Когда к войну с японцами убили отца, он тринадцати лет остался кормилец. А семья — сам четвертый, кроме него еще дна маленьких. Правда, бог прибрал их, как говорила мать. Лошадёнка пала. А без нее какое хозяйство? Хлысты в лесу валить — молод, да и одежонки не было. И пошел шестнадцати лет на смолокурню в дымари. Батрацкая работа, но постоянная, и то слава богу. На хлеб, пока нет ребятишек, хватает. А обрастешь ими, тогда как? Неужели и ему придется под одежонку, под покос, и не приведи бог, под посев озимых хлебушка до новины у богатеев вымаливать?
— Нет, мужики, покосов никак нельзя закладывать! — решительно вмешался он. — И те, что выманили богачи, отобрать у них!
— Отберешь у таких, надейся!
— Бобыличане сумели?
— Так то бобыличане. Они народ согласный. Да и припекло их, — ввернул Быков.
А бобыличан действительно припекло. Раздел лугов перед сенокосом — целое событие для деревни. Обычно в день Аграфены Купальницы и в Иванов день — двадцать третьего и двадцать четвертого июня — мужики выходили с саженными тычинами, измеряли сотню раз измеренную площадь лугов, а потом разбивали ее на полоски. Легко это сделать, когда трава везде одинаковая. Но как быть, когда тут вымахал по пояс пырей да дикий кашник, чуть пониже, в заболоченной луговине, шумит осока, а около озер — и просто один пестовник?
Разделить луга надо по совести, без обиды. А иди-ка ухитрись каждому дать хорошего и плохого покоса поровну! Да тут еще Мартьянов и Исусик явятся и требуют намерить им наделы должников в одном месте. Мужики на дыбы. Толстосумы — ведро «казенной» на луг. Хватят с голоду люди, ублаготворят купчину да мельника, а как начнут себе отмерять паи-полоски — поднимется шум, крик, спьяна кулаки пойдут в ход. Редко без мордобоя обходилось.
Два года назад трижды выходили бобыличане делить луга, сколько травы притоптали, в драке Василия Веснина изувечили. И зовут его уже не Весниным, а Васькой Луговым — по месту, где потерял мужик передние зубы.
Бобыличане так и не поделили покосов. Спасибо проживавшим тогда в Духове ссыльнопоселённым путиловцам: посоветовали делить не луга, а сено. Обмозговали мужики совет умных людей да и вышли косить миром. Прибежали Мартьянов и Исусик, стали требовать, чтобы выделили им паи тех-то и тех-то. А бобыличане в один голос:— Лугов ноне не делили и впредь делить не будем.Грозили богачи судом, хотели сено забрать за долги, но осеклись.
Игнатий Наумов и прошлый год подбивал горюшан поступить так же, как бобыличане, но мир пошумел и не пришел к согласию. Особенно Исусик восстал против покопенного дележа, а за ним и справные мужики. Даже Сенин и Бурнашев не хотели косить обществом. Нынче оба они затаили злобу на мельника: обвешал их при помоле.
— Филя, наш народ подружней бобыличан,— возразил Игнатий Быкову, а сам посмотрел на Бурнашева да Сенина и спросил: —Так я говорю, мужики?
— Ежели всем миром, то Исусику несдобровать!— согласился Бурнашев.
— Знамо, мир переможет! — заверил Сенин.
«Клюнуло!»— обрадовался Игнатий и предложил:
— А не побеседовать ли нам каждому наособицу с народом да и пошуметь на миру?
— Пожалуй. Доведется, так пошумим при случае.
— «Пошумим при случае»! — вскочил все время молчавший Павел. — Ох, Арсений, не допекло тебя! А я бы что с Исусиком, что с его сынком Васькой, что с Векшиным вот бы что сделал! — Парень страшно заскрипел зубами, махнул рукой и, ни с кем не попрощавшись, выметнулся в калитку.
— Управлюсь, мама. А не управлюсь — ночи-то теперь белы. Ты вынеси мне заступ да лом(a pá e a alavanca), а сама покличь(chama) Спирю Нечаева, а занят — Филю Быкова. Скажи: Игнатий, мол, просил помочь.
Евдокия Егоровна озабоченно спросила:
— А молодица-то твоя где?
— Скоро придет, к Катерине зашла.
Мать с удивлением посмотрела на сына: не понятно, мол, вроде с Тарановыми не водимся. Но, видя, что Игнатий взялся за топор, покачала головой и вышла на улицу.Через забор из соседнего двора перемахнул Павел Дымов. Он был суров (sombrio) после только что пережитого в лесу, молча схватил заступ (pá) и начал отрывать пенёк стояка (arrancar o toco da estaca), с ожесточением (com fúria) засаживая лезвие по самый черенок (cravando a lâmina no próprio caule). Игнатий с сочувствием посмотрел на убитого горем парня, вздохнул. Явилась домой Анна, на пытливый взгляд (olhar escrutador) Павла сокрушённо (tristemente) покачала головой. Парень еще больше помрачнел.
Подошли Спиридон Нечаев и Филипп Быков, один с ломом (alavanca), другой с заступом (pá) и топором.
— Бог на помочь (bom trabalho)!
— Вижу, что на помочь. Только бог ли? На бога ты, Спиридон, что-то мало похож, — пошутил Игнатий, чтобы как-то развеять (dissipar) мрачные думы Павла. — Да и Филя больше на лешего смахивает (Филя é mais parecido com o diabo).
Мужики посмотрели друг на друга, засмеялись. Оба в латаных и перелатанных портках (de calças muito remendadas), в обносках лаптей (alparcatas de trapo), косматые (peludos)...
— А и впрямь ( de facto), Спиря, — Филипп смерил взглядом (mediu com o olhar) Нечаева, — до бога тебе далеко. А за угодника сойдешь по нужде (em caso de necessidade passa-se por santo). Как есть (tal qual) Егорий Победоносец с пикой (lança). Только серого коня не хватает.
Под смех Игнатия и Быкова Спиридон принял воинственную стойку (uma postura militar), взял лом на караул (apresentou armas). Даже Павел Дымов, которому никак было не до смеха, взглянув на Нечаева, криво ухмыльнулся. (deu um sorriso amarelo)
— ОДНАКО, мужики, лясы точить некогда (não há tempo para conversas). Пришли помогать — так помогайте: солнышко-то вот-вот за лес канет. (desaparecerá)
— Мы не торопиться пришли, а дело делать, — пошутил Филя Быков и принялся починять полотнище ворот(concertar o batente do portão).
Нечаев взялся за лопату(pegou na pá).
Подошли еще два соседа — Арсений Бурнашев и Егор Сенин, мужики хозяйственные. Бурнашев осмотрел новые стояки и нашел, что четверти (quartos) для притвора (batente) следует подправить(corrigir). Сенин помог вытаскивать (arrastar) открытый пенёк (toco aberto) старого столба (coluna).
— Игнатий, тебе полотнища-то кавадратами расшить (bordar) али в ёлку (abeto)?— балагурил (gracejou) Быков, перебирая (separando) старые, почерневшие доски (tábuas velhas enegrecidas).
— Ты, Филя, сделай ему фигурами, как у Оськи Мартьянова.
— Али как у попа Якова, — смеялись мужики. Евдокия Егоровна позасиделась (demorou-se) у соседки и, когда возвратилась домой, глазам своим не поверила: исправленные полотнища ворот и калитки красовались (resplandeciam) на новых столбах. А к столбам были прибиты молодые березки. Мужики сидели во дворе на завалинке (banco de terra ao redor da isbá), курили. Анна вынесла им полный бурак (recipiente de casca de bétula) квасу.
— Отведайте (provem), соседушки, свеженького с устатку,(por causa do cansaço) — низко поклонилась она. — Спасибо вам всем за помочь.
— Анюта, квасом да спасибом ты сегодня от мужиков не отделаешься (não te livras dos mujiques),
— сказал Игнатий. — (vai pôr a mesa), пусть выпьют по чарке люди (que as pessoas bebam um cálice cada uma).
— И то верно. А мне и невдомёк (nem me passou pela cabeça), — спохватилась (lembrou-se de repente) Анна и направилась к крылечку (para o pequeno terraço da entrada).
— Аннушка, — остановил ее Арсений, — не трудись(não te dês ao trabalho) , милая. Свекровушка-то, поджидаючи вас из лесу, угоила в избе (arrumou a isbá), а мы грязищи натащим (levaremos muita lama) на чистый-то пол.
— Дело говорит Арсюта, — поддержал Нечаев. — Уж ежели хозяин по чарке подносит, мы и здесь выпьем, не обессудим. (não levaremos a mal)
— Оно и вольготней в прохладе-то. (será até mais confortável à fresca)
Филя Быков притащил с крылечка порожнюю кадушку (levou do terraço da entrada um barril vazio), поставил перед компанией кверху дном (de cabeça para baixo):
— Вот нам и стол.
Анна постлала на донце пестрядинную скатёрку (estendeu numa toalha de riscado sobre o fundo), принесла сочных дроздков луку (suculentos tordos de cebolada), хлеба и глиняную миску жареной картошки (uma terrina de barro com batatas assadas). Игнатий выставил бутылку «казённой» (trivial).
— Разливай, Арсений. Ты всегда артелью в лесу коноводишь (chefias).
Бурнашев выколотил пробку (tirou a rolha),сосчитал взглядом, на сколько душ делить (por quantas almas dividir), отметил пальцем (marcou com o dedo) и вылил долю в чашку:
— Хозяину первому.
— Нет, поднесем сначала тому, кто первым пришел помогать.— Игнатий кивнул на Дымова.
Павел молча выпил.
Поднял чашку Филя Быков, взял ломоть хлеба (pegou numa fatia pão), понюхал его и спросил:
— Своим еще хлебушком-то пробиваешься (apareces), Игнатий Иванович?
— Своим, — в тон ему ответил Игнатий. — Я, чай, не беднее тебя.
— Не храбрись, осадим. У меня его завсегда до новины хватает, хлебушка-то.
— Где ты только сберегаешь такую уйму?
— У Осипа Мартьянова в анбаре.
— Ты, Филя, допрежь ослобони посудину, а потом и рассусоливай. Кажному с устатку хватить хочется.
Быков заторопился, вылил содержимое из чашки в рот, еще раз понюхал хлеб, поморщился. Закусив картошкой и луком, он бережно собрал со скатерти крошки, отправил их в рот и, вздохнув, признался:
— Только солон в Оськином анбаро хлебушко. За полнадела покоса взял вчера пять пудов.
— Неуж? Да ты с ума спятил?— не поверил Бурнашев.
— А куда денешься? Не я первый, не я и последний. Спиря тоже порешил ноне с полнаделом.
— Поди ты!.. Али впрямь, Спиридон?
— Припёрло, Арсюта, вот так! — полоснул Нечаев ребром ладони поперек горла.
— А Сивка, кормильца своего, чем зимой на вывозке леса довольствовать станешь?
— Веников, как овце, наломаю,— отшучивался мужик.— Еловых лап нарублю. Первейшая пища лапы-те.
— Смех-то, мужики, смехом,— вмешался Игнатий,— только до каких это пор грабить нас кровососы будут? Одни на хлебе наживаются, другие в лесу да на сплаве прижимают!
— Ничего не поделаешь, Игнатий. Земля-то у их? У их. Лес у их в лапах? У их. А ты со своего загона до ползимы съешь хлебушко — и к Осипу Мартьянову али к Исусику лешачьему с поклоном: кормильцы, мол, благодетели, оглянитесь на нашу бедность! — уже не шутил Спиридон Нечаев.
— «Благодетели»! Благословить бы этих благодетелей вон тем ломом по башке!— пригрозил Филя Быков.
— Грозились которые в пятом да шестом году, и за лом, и за косу, и за топор брались, красного петуха пускали в именья, а чего добились?—понизив до полушепота голос, спросил Егор Сенин
— Не говоря, вшей в остроге покормили многие. А ежели допечёт? А коли руки сами зачешутся?
— А ты не доводи до того.
— Хорошо вам, Егор с Арсением, говорить «не доводи»: вы справные. Покоса под хлеб не отдадите, у вас своего, чай, до новины хватает.
— Справные, говоришь? — обиделся Сенин. — Своего до новины хватает? Может, его допрежь и хватало у дедов. А мы вон с Арсютой из кожи лезем, а кажинный год со своим-то до масленой управляемся. Справные! А кое лето избу собираюсь перекрыть? И все средствов не хватает. Все мы, горюшане, одинаково справные. Не зря про нас Максим Соснин и побасёнку сложил: «Непокрытые сомцы — то горюшкинские».
— И все же в кабалу к богатым лезть не след! — горячо возразил Арсений. — Я бы в работе переломился, а покоса не заложил. Зимой свое же сено у Векшина али Исусика станешь покупать. Петля-то на шее еще туже затянется.
— А как же быть?
— Вот то-то, как быть!
Мужики приумолкли. Все понимали, что жить становилось год от года хуже и хуже. Землицы-матушки в умалении, вся она в лапах у Векшина, да у Тарановых немалый клин. В других деревнях свои прижимали: Дупловы, Дудины, Рябинины. Хлеба ли купить, товару ли взять в лавке, ржицы смолоть — за все плати дурные деньги. А заработки только в лесу да на сплаве. И какие заработки? Слезы! На подёнщину податься к богачам — кабала.
«Как быть?» — терзался Игнатий Наумов. Не сладко жилось и ему. Нужды в сиротстве хватил по горло. Когда к войну с японцами убили отца, он тринадцати лет остался кормилец. А семья — сам четвертый, кроме него еще дна маленьких. Правда, бог прибрал их, как говорила мать. Лошадёнка пала. А без нее какое хозяйство? Хлысты в лесу валить — молод, да и одежонки не было. И пошел шестнадцати лет на смолокурню в дымари. Батрацкая работа, но постоянная, и то слава богу. На хлеб, пока нет ребятишек, хватает. А обрастешь ими, тогда как? Неужели и ему придется под одежонку, под покос, и не приведи бог, под посев озимых хлебушка до новины у богатеев вымаливать?
— Нет, мужики, покосов никак нельзя закладывать! — решительно вмешался он. — И те, что выманили богачи, отобрать у них!
— Отберешь у таких, надейся!
— Бобыличане сумели?
— Так то бобыличане. Они народ согласный. Да и припекло их, — ввернул Быков.
А бобыличан действительно припекло. Раздел лугов перед сенокосом — целое событие для деревни. Обычно в день Аграфены Купальницы и в Иванов день — двадцать третьего и двадцать четвертого июня — мужики выходили с саженными тычинами, измеряли сотню раз измеренную площадь лугов, а потом разбивали ее на полоски. Легко это сделать, когда трава везде одинаковая. Но как быть, когда тут вымахал по пояс пырей да дикий кашник, чуть пониже, в заболоченной луговине, шумит осока, а около озер — и просто один пестовник?
Разделить луга надо по совести, без обиды. А иди-ка ухитрись каждому дать хорошего и плохого покоса поровну! Да тут еще Мартьянов и Исусик явятся и требуют намерить им наделы должников в одном месте. Мужики на дыбы. Толстосумы — ведро «казенной» на луг. Хватят с голоду люди, ублаготворят купчину да мельника, а как начнут себе отмерять паи-полоски — поднимется шум, крик, спьяна кулаки пойдут в ход. Редко без мордобоя обходилось.
Два года назад трижды выходили бобыличане делить луга, сколько травы притоптали, в драке Василия Веснина изувечили. И зовут его уже не Весниным, а Васькой Луговым — по месту, где потерял мужик передние зубы.
Бобыличане так и не поделили покосов. Спасибо проживавшим тогда в Духове ссыльнопоселённым путиловцам: посоветовали делить не луга, а сено. Обмозговали мужики совет умных людей да и вышли косить миром. Прибежали Мартьянов и Исусик, стали требовать, чтобы выделили им паи тех-то и тех-то. А бобыличане в один голос:— Лугов ноне не делили и впредь делить не будем.Грозили богачи судом, хотели сено забрать за долги, но осеклись.
Игнатий Наумов и прошлый год подбивал горюшан поступить так же, как бобыличане, но мир пошумел и не пришел к согласию. Особенно Исусик восстал против покопенного дележа, а за ним и справные мужики. Даже Сенин и Бурнашев не хотели косить обществом. Нынче оба они затаили злобу на мельника: обвешал их при помоле.
— Филя, наш народ подружней бобыличан,— возразил Игнатий Быкову, а сам посмотрел на Бурнашева да Сенина и спросил: —Так я говорю, мужики?
— Ежели всем миром, то Исусику несдобровать!— согласился Бурнашев.
— Знамо, мир переможет! — заверил Сенин.
«Клюнуло!»— обрадовался Игнатий и предложил:
— А не побеседовать ли нам каждому наособицу с народом да и пошуметь на миру?
— Пожалуй. Доведется, так пошумим при случае.
— «Пошумим при случае»! — вскочил все время молчавший Павел. — Ох, Арсений, не допекло тебя! А я бы что с Исусиком, что с его сынком Васькой, что с Векшиным вот бы что сделал! — Парень страшно заскрипел зубами, махнул рукой и, ни с кем не попрощавшись, выметнулся в калитку.
