Бывает так: неделю, другую, месяц (нещадно палит солнце impiedosamente queima o sol), (земля окаменела, потрескалась a terra ficou petrificada, estalou).
(Выгорели хлеба на полях os cereais ficaram queimados nos campos). Трава, не успев расцвести, (точно пеплом покрылась como que se cobriu de cinza). (Лето в самом разгаре estamos em pleno verão), а листья на деревьях желтеют. (Все истомилось se extenua), (чуть дышит от жажды mal se respira devido à sede), все смотрит с надеждой (на выцветшее от зноя небо para o céu descolorido devido à canícula), (не покажется ли вдали тучка se uma nuvem não se resguarda ao longe), (не заслонит ли от нещадных лучей se não se encobre devido aos raios impiedosos, (несущих уже не жизнь que não trazem vida), а смерть, и (не обронит ли несколько капель se não deixa cair algumas gotas), чтобы (хоть ненадолго alguns instantes) свободно вздохнуть. И вот она, долгожданная, (гремя и сверкая trovejando e relampejando), (медленно надвинулась aproximou-se), (нависла debruçou-se ) над головой. (Откуда ни возьмись de repente), (налетел вихрь desencadeou-se um tufão). (Все потонуло в пыли tudo se afogou em pó). Закружились в воздухе посохшие листья puseram-se a rodar no ar folhas secas),
(клочья соломы farrapos de colmo), (сорванные с ветхих крыш arrancados dos velhos telhados). Упала тебе на лицо одна капля, другая, и вдруг (хлынул ливень с высоты desabou uma carga d'água das alturas.
Резкие перемены погоды бурны. Но все входит в свои берега. (Вихрь внезапно ворвался um tufão de repente irrompeu) и так же внезапно исчез. (Ливень устал бушевать a batega cansou-se de esbravejar). (Не так ослепителен блеск молний não é tão ofuscante o clarão do relâmpago), (мягче отдалённые раскаты грома são mais suaves os distantes ribombos do trovão), (ровнее, тише косой дождь é mais uniforme, é mais fraca a chuva oblíqua). Он еще (стелет estende) на землю прозрачную (пелену véu), а уж в (разрыв brecha) туч глянуло солнышко — не то (обжигающе знойное ardentemente abrasador), а молодое, ласковое. И в лучах его словноожило все.
Правда, то, что (не устояло, погибло, не воскреснет não tombou, morreu, não ressuscitará). (Посохшие листья, сорванные as folhas secas arrancadas) ветром,
(прибиты ливнем к земле coladas á terra pelo tufão). (Пожелтевшие до цветения amarelecidos antes da floração) (стебли хлебов не наберут колоса os caules dos cereais não ganharão espiga) и долго еще (будут торчать немыми свидетелями serão testemunhas silenciosas) (пережитого vivida) (бедствия desgraça). Но то, что (выстояло resistiu), (накопит reunirá) новые силы и даст свои плоды.
Павла Дымова (постигла своя беда sofreu), (опалила queimou) всю его душу. И душа (замерла parou), как (одинокая берёзка bétula solitária) (при дороге в засуху seca), (открытая с восхода до заката беспощадному зною exposta do nascer ao pôr da canícula implacável). Он лежал в тюремной больнице (разбитый, оглушённый espancado, aturdido). (Из клубка бинтов сверкал do emaranhado de ligaduras brilhava) только один глаз да (бугрились почерневшие губы incharam os lábios enegrecidos) (с запёкшимися сгустками com coágulos resequidos) крови.
Он молчал с утра до вечера. На вопросы врача отвечал односложно: «да», «нет», к пище не
(прикасался tocava). Даже на (перевязках curativos) молча (переносил suportava) боль, а когда она (становилась невыносима se tornava insopurtável),
только (скрежетал rangia) зубами. Казалось, надо было (налететь desencadear-se) чему-то (похожему semelhante) на тучу в засуху, чтобы вывести его из (оцепенения letargia).
И это произошло. Через две недели, когда рана от (пролома на темени uma brecha na escuridão стала болеть меньше, а выбитый глаз не так (гноился remelava), и Павел мог приподняться на локоть, даже осторожно сесть в постели, (в палату para a enfermaria) внесли нового больного и положили на (соседнюю койку leito contíguo), на которой вчера умер какой-то несчастный.
Дымову показалось, что рядом с ним поместили другого мертвеца, настолько новый сосед,
(обросший coberto) (черной с проседью щетиной barba preta e cinza), был худ и бледен. Это впечатление усиливалось еще и тем, что сосед весь первый день не открывал глаз, даже когда санитар кормил его через
(определенные промежутки determinados intervalos). Больной и рот открывал через силу.
«Не жилец, — пожалел Павел. — Как (замордовали extenuam) человека!»
Но «мертвец» начал помаленьку оживать. Утром, задолго до (обхода visita do médico), он открыл глаза, глянул на Павла и тихо попросил:
— Сосед, если можешь, дай напиться!
Павел сел осторожно, опустил ноги с койки (другая койка была почти впритирку encostada), помог больному приподнять голову, хотя у самого от усилий (помутился torvou-se) свет в глазу, и (поднес кружку aproximou a caneca) с водой к его губам. Тот жадно (припал colou-se) к ней, но выпил всего три глотка.
— Пей еще.
— Мне нельзя сразу много.
Полежали молча с полчаса. Сосед снова ожил.
— (Намочи ватку molha o algodão), — попросил.
Павел исполнил его просьбу. Больной принял ватку, провел ею два раза по пересохшим губам, и рукаего бессильно упала на грудь. Павлу стало жалко человека. Видя, что и капля воды
облегчает его страдания, парень поднялся, (перемогая reprimindo) боль, и стал (смачивать a molhar) соседу губы.
— Спасибо, друг... У тебя доброе сердце.
До прихода врача Дымов поднимался несколько раз. Днем приходил санитар, давал больному
лекарства, кормил его с ложки и поил. Через день больной (посвежел melhorou de cores), и голос у него немного окреп.
— Что это с тобой? — спросил Павел.
— Голод, брат, не тётка, — болезненно улыбнулся сосед.
— Так они и голодом (пытают torturam)?
— Нет, я сам.
— Зачем же?
— В нашем с тобой положении и (голодовка greve da fome) — средство борьбы.
Дымов не понял. Сосед, передохнув, объяснил, что вместе с ним и его товарищами по
политическому делу (посадили prenderam) и женщину. А у женщины (чахотка tísica). И чтобы сломить ее волю, заставить говорить, тюремное начальство бросило больную в сырую (одиночную solitária) камеру. А он и его товарищи в знак протеста объявили голодовку.
— И долго ты голодал?
— А вот (пока не обессилел até perder as forças) совсем.
— Так-то и умереть (недолго é fácil)!
— Вполне, — равнодушный к себе, согласился сосед и заключил уже твёрже: — Но есть в борьбе, друг, такой закон: пошёл в бой и хочешь победить — о смерти не думай.
Короткая беседа (утомила неокрепшего cansou o enfraquecido) больного. Он устало (сомкнул веки cerrou as pálpebras) и скоро (забылся adormeceu). А Павел всю ночь не мог уснуть. Никак не шла из головы та женщина, которую тюремщики (запрятали в одиночку prendera na solitária). «Кто она? — (гадал парень tentava adivinhar o rapaz). — Поди, (детная com filhos), коли женщина. Оторвали, бедную, от ребятишек. — В памяти ожили одна, вторая третья матери из их деревни, особенно
вдова Оришка (с оравой малышей com um bando de crianças). — Забери-ка такую!.. А они куда, (несмышленые ingénuas)!.. Нет, не может быть того!.. Верно, одинокая, — успокаивал себя Павел. — Так чахоточная же! Умирала такая-то в Горюшках. Не приведи бог. Черт его знает, что такое!»
Не хотелось верить, что все это правда. И не верить было нельзя: вон он, живой свидетель,
(постанывает geme) во сне. «Из-за нее так довел себя человек!.. А она, бедная, наверно, померла или сейчас отходит!» Вспоминалась Катерина в последний час ее. Павел так и не мог уснуть до утра. Всхрапнул немного, когда солнце взошло, открыл глаза — снова все ожило.
— Что ты, друг, так смотришь на меня? — спросил сосед.
— А жива та женщина?.. Перевели ее оттудова?
— Перевели... Вынуждены были перевести.
— Ну, а те, что с тобой голодали?
— Тоже живы.
Павел облегчённо вздохнул. Вздохнул и сосед: приятно было живое (участие парня o interesse do rapaz) в чужой беде. Захотелось поближе подойти к нему.
— А ты — Дымов? — неожиданно для Павла спросил он.
— Дымов... Откудова ты знаешь?
— Догадался. Слыхал, что тебя уголовники избили. Как ты к ним попал?
Дымов рассказал. Сосед выслушал, /посочувствовал compadeceu-se).
— А как зовут тебя?
— Павлом.
— Хорошее имя! А меня — Иваном Борисовичем, Паша... По фамилии — Ключевым. — И опять устало замолчал.
У Павла (ёкнуло сердце saltou o coração), когда сосед — отец ему по годам — (назвал его по-отечески tratou-o pelo patronímico) ласково. Парень улыбнулся в душе: не так стало одиноко и больно. Даже радостно: рядом лежал человек, и веяло от него теплом человеческим, привлекало к нему. Но было много и непонятного в нем.
— Иван Борисович, — приподнялся Павел на локоть, — (мне дивно estou surpreendido), (как это ты все знаешь como é que sabes tudo isto): и что ту женщину перевели из сырой камеры, и что твои товарищи живы, и что меня избили уголовники? Ведь ты, чай, тоже в одиночке сидел? — тихонько спросил, хотя опасаться было
некого:(в палате na enfermaria) еще два (больных лежали пластом os doentes estavam estendidos), без сознания.
— Разными путями, Паша. Нам нельзя не знать, что делается в тюрьме и на воле.
Павлу показалось, что Ключев не хочет говорить об этих путях, скрывает. А Иван Борисович улыбнулся и пообещал:
— (Не тужи não te aflijas). Посидишь — и ты научишься!
Такое обещание не обрадовало Павла. Весь день он, подавленный, лежал молча, никак не мог выбросить из памяти это «научишься». «Чтобы научиться-то этому, эвон сколько времени надобно! А за решеткой каждый день — год». И ночь плохо спалось. Утром он не выдержал, спросил:
— Как ты думаешь, Иван Борисович, долго меня здесь продержат?
— А куда ты торопишься? Посиди, отдохни, — пошутил Ключев.
Павлу было не до шуток. Он тревожно глянул на Ключева. Иван Борисович ответил уже серьезно:
— Это от тебя будет зависеть, Паша.
— Как это от меня?
— Вести себя с властями не умеешь. Тоже поучиться надо.
Павла ошарашили эти слова больше, чем шутка. Он забыл, что весь в бинтах, (порывисто com ímpeto) поднялся, (резкая боль ослепила его uma dor violenta cegou-o).
— Иван Борисович, как это так? — спросил, передохнув. — Когда я рассказывал про пристава, ты словно мою сторону держал, а теперь властей оправдываешь?
— Ни одним словом! Что ты прав — (голову на отсечение aposto)!.. Но и правым, Паша, (умей держать себя в руках controla-te). Стой за правду до последнего, а (не задирайся não procures brigas). Ты — заключённый, а они — тюремщики. Ты один перед ними, а их много. В их руках власть и сила. А ты приставу — «сунуть тебе успели»! Ну вот тебе и сунули.
— Это верно, (погорячился irritei-me), — (отмяк парень acalmou-se). — Так (вымотали же, взорвало esgotaram-me, indignou-me) !
— Нельзя, друг, (горячиться irritar-te). Воля нужна, (выдержка domínio de si)!
Ключев (отдохнул и поделился descançou e comunicou), как у них, политических, еще не так (выматывают душу esgotam a paciência) на допросах: стараются (задобрить, вызвать comprar, desafiar) на (откровенность sinceridade), (подкупить subornar) разными (обещаниями promessas), вывести из терпения и тоже угрожают.
— А ты держишься, потому что у тебя одно оружие против них — правда, за которую тебя и посадили.
Все это Иван Борисович говорил так, что Павел чувствовал: у обоих у них одна правда, только у
Ключева она больше, шире и (охватывает его abarcava-o), Павлову. Иначе не учил бы, как (стоять за нее defendê-la). Это сближало с человеком, хотелось поговорить с ним откровенно, (отвести душу desabafar). Только Ключев
был еще слаб, быстро уставал, но слушал охотно. Павел тихонько, чтобы не (раздражать impacientar) больного, (жаловался queixou-se), как Василий Таранов (стал ему поперёк пути barrou-lhe o caminho), вырвал счастье из рук, (поломал arruinou) всю его жизнь да еще заставил страдать за решёткой.
— Тяжёлая история, — в раздумье отзывался Ключев. Или соглашался: — Да, такое не легко пережить!
— А сколько из-за пего народу страдает, знал бы ты, Иван Борисович!.. Из-за него
ефремовского управляющего o administrador de Ефремов)! — И Павел забывал о своём горе. (Его волновали preocupavam-no) беды (лесорубов lenhadores)
и (сплавщиков balseiros), как они (выматывают esgotam-se) силы свои за (гроши ninharia, многие болеют (от простуды resfriamento), (нередко não raro) и гибнут, а семьи (мучаются sofrem) потом без кормильцев. — Скажи, (голодают passam fome)! — И спрашивал: — Где же правда?..
Так прожили Ключев и Дымов с неделю. За это время один сосед по палате умер, так и не приходя в сознание. Другого увезли на операцию, и он больше не возвращался. А новых больных в палату не приносили. Иван Борисович окреп немного, подымался и сидел на койке. Павел ему нравился. «Хороший, искренний парень, — отмечал он про себя, — наблюдательный и видит многое. Не во всем разбирается. Так зелён еще».
— Паша, как ты думаешь, — сам начал Ключев беседу, — правильно поступили мужики, что
Беспалова, как ты говоришь, (ухайдакали mataram) вовсе, а Таранова (уважили espancaram)?
— (А то нет )Poi não procederam? ? — так весь и (насторожился mostrou-se inquieto) Павел.
— (Ты не горячись não te irrites), — остановил его Иван Борисович, — спокойно (пораскинь умом medita) .
Дымов задумался. Ключев ждал, ждал ответа и тронул парня за плечо.
— Я понимаю: обида на Таранова у тебя страшная. Ты доволен, конечно, что ему «вложили» и за твою беду. А ты пока это — в сторону. Сообрази, что изменилось? Думаешь, легче будет народу?
— Все же...
— Что, друг?.. Что?.. (Ухайдакивали и царей в свое время mataram em tempos um csar). Так царь — не управляющий и не приказчик у лесопромышленника! А чего достигли? За Таранова ты вот со своим товарищем ни за что попал за решетку. Дознаются — и других посадят.Так и из-за царя тысячи (невинных гремели цепями на каторгу de inocentes tinem correntes galés). А что изменилось? Только то, что на место убитого сел другой.
— Да-а...
— Тут, Паша, глубже, сложнее дело. — Иван Борисович помолчал, прикидывая, как бы это попроще объяснить парию, и неожиданно спросил: — Сколько десятин лесу имеет ваше горюшкинское общество?
— Ле-есу?! — Павлу смешно показалось. Да и как было не засмеяться? Ну, спроси, сколько
(пашни campo lavrado), понятно. А то лесу.— Ну, какой у нас лес, Иван Борисович? (В поскотине na sebe) (можжевельник да молодой ельник junípero e abeto ) — (скоту укрыться от овода gado tem de esconder-se moscardo) .
— А сколько его у Ефремова?
Такой вопрос Павла (озадачил deixou perplexo).
— Кто его знает. От самой Лесной до Ильинского все ефремовские дачи, на семьдесят пять верст. А сколь его в глубину — одному лешему, чай, известно. Тут, поди, (на десятины-то и не сочтёшь muitos hectares).
— Вот так, Паша, не только у вас в Духовской волости, а везде: в городах, в столице, во всей
Российской империи. (У одних все, у других ничего uns têm tudo outros não têm nada). Подумай-ка, что из этого получается?
Да, получалось что-то страшное. Павел и раньше (слыхал кое-что краем уха от tinha ouvido dizer) ссыльнопоселённых путиловцев, что жизнь везде устроена несправедливо, но как-то легко относился к этому по молодости: не тем голова была забита. Теперь, отведав лиха, он глотал каждое слово Ивана Борисовича, дивился, почему он раньше-то этого не замечал? Верно,
(крестьянину и рабочему человеку para o camponês e trabalhador ), (куда ни кинь, везде клин é um beco sem saída). Верно, виноваты в этом не столько управляющий и приказчики, а (сам строй próprio regime), как говорит Ключев.
— Так (перевернуть надо кверху дном é preciso é preciso virar de pernas para o ar) весь этот собачий строй! — не выдержал Павел.
— Вот в том-то и дело, друг! Умные, преданные народу люди (над тем и бьются esforçam-se) сейчас, (как сделать em como fazer), чтобы земля была в руках тех, кто трудится на ней, а на фабриках и заводах сами бы рабочие были хозяевами... Только трудное это дело. Ох, какое трудное! — Ключев даже плечи опустил, точно тяжкий груз взвалили ему на спину, но тут же и (взбодрился animou-se): — Но возможное! Веришь, Паша, возможное!
Павел верил и догадывался, что Иван Борисович знает от умных да (преданных leais)людей, как это сделать, и ждал с нетерпением — поделится и с ним человек!
