Для Павла Дымова праздник был тяжелее работы. Правда, и на смолокурне (fábrica se alcatão)тоска по Катерине точила (corroía) сердце, как короед (besouro) дерево. Но все-таки дело отвлекало от мрачных дум. С утра он выгребал (retirou) готовый уголь в рогожные кули (esteiras rolantes). Потом возился (dedicou-se) с сажёнными (enormes) берёзовыми кряжами (cepos), направлял ими печи, следил, как горела древесина (madeira), в срок (no momento adequado) накрывал (fechou) топки (fornalhas) и продушины (orifícios) замазывал (betumou) глиной. (com barro) К вечеру так уставал, что только до нар добраться.
В праздник все напоминало недавнее прошлое: и то, как и минувшую Троицу они с Игнатием встречали в селе Катерину и Анну, как ходили с ними по ярмарке, угощали (comeram) семечками (sementes de girassol), конфетами (doces), катались на карусели, как потом гуляли по селу и как отрадно () было думать, что от твоего пожатия руки, от ласкового взгляда у Кати так же, как и у тебя, радостно бьется и замирает сердце. Все было ясно впереди: порознь они только до зимнего мясоеда, а там...
Нынче ничто не радовало. Шарманка у карусели не подмывала к весёлому переплясу, а визжала, как пила по гвоздю. Павел поморщился и отошел прочь. На ярмарке купил леденцов и семечек, но угощать было некого. Встретив тринадцатилетнюю сестрёнку Таню, выгреб ей из кармана гостинцы в носовичок. Пристал было к ватаге парней-женихов, прошелся с ними по селу. Но парни встретили своих присух — и снова остался один. Его охватило такое зло на всех, что готов был на самый дикий поступок. А тут, как нарочно, выехал на площадь Феешин на мужиках. Не сдержи Павла парни и Наумов, убил бы дымарь игрока.
Игнатий приглашал его провести праздник с ним и Анной. Наотрез отказался: чужое счастье еще больше напоминало о его и Катеринином горе, о вчерашнем страшном дне. Парень махнул рукой и побрел в кабак. Там на крылечке встретил его Афонька Федулов, едва державшийся на ногах.
— Паша! Шагай смеляе! — Язык у Афоньки не слушался. — Шагай, не робей! Я так тебя разугощу, друг!.. А ты мне поднесешь: я Феешкин-то целковый про-опил. — Афонька распростёр объятия.
— Не маши своими крыльями — не мельница!— оттолкнул Федулова Павел.
Но от Афоньки можно было отделаться, только залив ему глотку. Павел взял бутылку и налил две стопки. Выпили.
— Не видал я тебя, Паша, в этой часовенке! — радовался спьяна Афонька. — А мы вот забродим к сорока-то великомученикам. — Мужик яростно захрустел солёным огурцом, обливая бороду и грудь рассолом. Отерев губы рукой, спросил: — Полечиться пришел?.. Полечись, брат, она помогаат! От всех болестей-хворостей пользует! — Афонька похлопал Павла по плечу. — Только ты, парень, плюнь на этих баб: все они красны, как мухоморы. А в нутре у ка-жинной яд!.. У кажинной!.. И твоя Катька не сахар!..
— Замри! — оборвал его Павел и грохнул по стойке кулаком.
Афонька попятился и — вон из кабака: бивали под пьяную руку.
Водка не помогла. Домой Павел пробирался по-за селу. Как ни пьян был, посовестился показаться в таком виде на улице.
Дома его страшно ломало. Мать отпаивала квасом и лила па голову холодную воду.
В Духов день Дымов поднялся совсем больной, с покрасневшими веками. До обеда провалялся в постели. После полудня зашел к нему дружок, Никита Хабаров. Парень тоже не знал, куда приклонить голову. Его девка перед праздником наскочила босой ногой па склянку, рану засорила, и на подошве вздулся нарыв. Невеста в праздник сидела дома на печи и выла в голос — не столько от боли, сколько от обиды, что для нее пропала Троица.
Павел, сочувствуя Никите, немного рассеялся. Как-то легче стало, что не один он с неприкаянной душой. Парни немного выпили. Голова перестала болеть. Днем они покатались по Вилюге, а вечером отправились гулять по селу. Начинало смеркаться. К ним подошел знакомый парень из Покровского прихода, предупредил:
— Павел, за тобой по пятам Васька Таранов с братенником ходят. Выслеживают. Сдаётся, бить тебя собираются.
— Бить?
— Пашка, охолонь! И кулачища не сжимай зазря!
— Бить?! — не слушая парня, тяжело выдохнул Павел. — Он меня так в жизни ударил, что я по сю пору не отдышусь! Мало ему? — Павлу душно стало. Он расстегнул ворот.
— Пашка, чего ты, как загнанный жеребец, двошишь? Тебе о деле, а ты как блажной! — прикрикнул на Дымова покровчанин.
— Какое тут еще дело?
— А такое. Вы с Никитой гуляйте, будто и не знаете ничего. А стемнеет — подайтесь вон до дома вдовы-просвирни, под березы, — показал парень в конец села. — Он, Васька-то, подастся за вами, а мы его тут и встретим: у нас за ним должок есть.
— Ладно, — согласился Павел, думая про себя: «И я его с ними встречу!»
Но парень предостерёг:
— Только вы в драку никоторый не впутывайтесь. Все дело испортите. Идите на люди, чтобы к вам придирки не было. Мы одни справимся: нас людно. Сунем и за тебя раза. Не беспокойсь.
Должок у покровских сплавщиков за Тарановым был большой. Земли у заречных мужиков еще меньше, чем у духовчан. Жили они заработками в лесу и на сплаве. Но нынешней весной Таранов лишил их работы. При найме на сплав он поставил невиданно жесткие условия: плоты свивать по десяти — двенадцати челеньев при той же оплате, что и за плоты в полтора раза меньшие. Мужики наотрез отказались работать, надеясь, что время заставит приказчика и управляющего уступить.
Но Таранов перехитрил мужиков. Он съездил в верховья Вилюги, верст за сорок, в зиминские лесные владения, где заработки были совсем некудышные. Верховяне с радостью подались в ефремовские леса. Покровчане стеной встретили их. Пошумели, помахали топорами и кольями. Но дело кончилось тем, что десять сплавщиков угодили за решётку, а на плотах ушли другие. Обиженные мужики решили «отблагодарить» своих «благодетелей». И удобный случай наклевывался. Человек пятнадцать покровчан попрятались за сараем вдовы-просвирни, притихли до времени.
Василий и Степан не подозревали о засаде. Еще меньше думали о ней какие-то два мужика, подговоренные ими. Братаны терпеливо выжидали, когда будет потемнее и когда Дымов и Хабаров отойдут подальше от людей.
Закатилось солнце. Медленно спускались на землю синие сумерки. Василий и Степан заметили, что Павел и его товарищ направились в конец села.
— Ты, Степка, Никиту оглуши сзади, а я Пашку уважу! — с мстительной злобой прошептал Василий.
Оба бросились вдогонку за парнями, но на них неожиданно насели сзади, накинули на головы положнины, сбили с ног. Степана снесли в пустой сарай и заперли дверь на пробой. А Василия начали бить смертным боем. Подговоренные мужики смекнули,чем пахнет, и пустились наутёк.
