Capítulo 30

Петров день духовчане не праздновали: погода лома­лась, собирались тучки, временами
trovejava                                     acabar de varrer  medas 
погремливало. Надо было торопиться дометывать стога. Весь день стар и млад работали без отдыха, обедали наскоро, на закате завер­шали сенокос.
                                                                        topo
— Тятя, бобыличане к нам идут! — крикнула с вер­хушки стога Таня, сестрёнка Павла Дымова. — Вон у озера протоку переходят. canal
                                            varas
— Ну? — Отец, готовивший переметины на овершье, отбросил березки, схватил вилы.
                                                                                    que fazia o topo  
— Федосеич, в уме ли ты? — остановил его Игнатий, вывершивающий стог. — Так-то мы вдвоем пропорем ви­лами девчонку. furamos de lado a lado                         
— Бобыличане идут, чудак-рыбак!  excêntrico
                                                                              se demorem
— То и хорошо. Дай бог, чтобы и поплавковчане не задлили. На-ка, Танюшка, принимай! —
                                                 porção                   c/mais força          pértiga   aperta
крикнул вверх Иг­натий, подавая навильник сена. — Покрепче вокруг стожа­ра обвивай, чтобы не
espalhe                                                                                                                    palestrar
пролило, — напомнил, а отца ее успо­коил: — Сойдутся дружно — засветло успеем потолковать.
                               justificou-se                                    vergonha                               té agora  
— Я  не  про  то, — оправдывался  Матвей  Дымов. — Срамно, смеяться будут: по сю де пору не управились. zombem                                                                             varas 
— Пускай позубоскалят. Да и зубоскалить-то не дове­дётся. Давай твои переметины.
                                                                                          fê-las atravessar
Игнатий поднял на вилах пару связанных берёзок. Та­ня перекинула их через овершье. На  пере-крестье — еще пару таких же. По копённой носилке девочка с визгом спустилась вниз.  
                            encostaram             ancinho
Игнатий и Матвей приставили вилы и грабли к стогу, отошли в сторонку, где на гривке сидело немало мужиков, закончивших работу. Закурили.
Подошла ватага бобыличан.
— Мир на беседе, мужики!
— Милости просим, соседушки! sopa
— К нашему столу со своими щами, — пошутил Мак­сим Соснин.
                        aprenderam 
— Али сами-то разучились варить? — посмеялся Иван Звонов.
— У вас, Иван, учимся.
                 salgaram de mais
— Дело. Не пересолили щей-то? — Звонов показал на луга.
                  bem
— Нет, все впору вышло. Без обиды сено копнами по­делили.
— Правда, которым и солоновато показалось, — заме­тил Игнатий. — Векшин да Исусик что-то морщатся.    aterrorizam
— Властями стращают,— пожаловался Спиридон Не­чаев.
— Тебя?
— Меня, Филю и всех, кто под покосы хлеба брали.
— Не отдали?
     nunca              não ceifada                                      vai-te lixar
— Ни в жизнь! Под некошену траву давал, а тут сено. Накося выкуси!
— Чем же платить будете?
—  Заробим. trabalharemos
— А ежели власти принудят? forçarem
— Правов не дадено: под сено уговору не было.
      receiam   forçar                             é inesquecível  
—  Побоятся принудить: Беспалов, чай, памятен! — на­помнил Филя Быков.
                          faziam-se de valentes       temiam um pouco
На миру Быков и Нечаев храбрились, а втайне побаи­вались: могут в холодную от страды оторвать.
grão        raiz     sangra        gritas de dor
Зерно на корню потечёт — взвоешь.
como que por azar                                                                   gelou-se-lhes
И, как назло, вдали показался урядник Криворылов. У Нечаева и Быкова сердце словно оборвалось. А Звонов, подмигнув, посмеялся:
—  Гляньте-ка, легка власть на помине! falai na autoridade, ver-lhe-eis a pele
—  О властях говорить, что о нечистой силе,— вздохнул    Афонька    Федулов. — Помянешь —
benze-te           sopra   cospe                                     sem falta
перекстись  да дунь и плюнь через левое плечо, а то непременно тут будут.
—  Доводилось на себе испытать?
—  А то нет?                                                                            alma
Над Афонькой посмеялись, но никто его не поддержал: кривая душонка. Может, нарочно
 instiga                           chatearão
подбивает. Скажи что — привяжутся. А он в стороне. fitou                                         procurando
Власть подошла, молча кивнула мужикам и уставилась на сидящих на гривке, кого-то выискивая.
                                                                             doentia-        
Афонька не вы­держал холодного взгляда урядника, болезненно поморщился, поднялся и, придерживая руками живот, пожаловался:
                     barriga   tenho dores                
— Весь день брюхом маюсь, — и подался за стога.
                                 tinham ganas  ir           na peugada                           bom senso 
Нечаева и Быкова тоже подмывало податься вслед за Афонькой, по здравый рассудок шептал:
                                                                                            tiveram vergonha
«Подайся — скажут; на воре шапка горит». И перед мужиками было совестно: бедны, а не
 Афонька-пьянчужка, совести в кабаке не пропили. não afogámos a consciência em vinho
—  Степан Таранов здесь? — спросил Криворылов.
—  Стог вывершивает. está a fazer o topo da meda
                                                                                     respiraram
Урядник  направился   к стогам.   Мужики   облегчённо вздохнули. Спиридон и Филя оживились. Подошли поплавковчаие.
           ceifeiros  entristeceram      ficou de molho  acabar de varrer
—  Что, косари, приуныли? Али сено намочило, доме­тать не успели?

Им показали на стога. Урядник держал отнятые у Сте­пана Таранова вилы и кричал:
—  Не разговар-ривать!
                   fazer o topo               leva
—  Дай стог вывершить, а потом ташши!
       opões-te                                      desafivelou coldre
—  Сопротивляешься? — Криворылов отстегнул кобуру.                     pôs-se a caminhar
— Мужики, сымите хоть бабу  со стога! — попросил Степан сидящих и побрел по дороге в Духово, устало воло­ча ноги. arrastando 
Два мужика поднялись и пошли помогать.
                            tinha vindo  dispersar         reunião
—  А я думал, что он пришёл разгонять нашу сходку, — тихонько шепнул Захар Игнатию.
—  Вроде бы и сходки-то еще не было, — пожал пле­чами Игнатии.
— Не было, но все знают, что сегодня правление ар­тельной лавки выбираем. Мог Векшин подослать. mandar à socapa
Все пайщики были в сборе. colheita
— Миряне! — сказал негромко Наумов. — Из трех де­ревень пожелали вступить пайщиками в артельную лавку сто двадцать человек, да из Духова пятеро, — доложил он мужикам. — О пае мы договорились: вносим по пяти руб­лей. Капитал небольшой составляется. Но на первое время и то хорошо. Скоро другие деревни подпрягутся. Сильнее будем. Так я говорю?
—  Знамо, так.
—  На нопятную никто не идет?  ninguém desiste
—  Таких пока не чуть. não
—  Тогда нужно выбрать правление артельной лавки.
—  А хто ты таков, командуешь? — неожиданно подал голос Исусик. deu sinais de vida
—  Подойди поближе, может, узнаешь.

—  Я отсель вижу, хто ты есть. Допрежь мы тебя знали как дымаря. С чего это ты вдруг, как сотский, перед ми­ром шумишь? funcionário público
—  Не был сотским и не собираюсь им быть, Федор Елизарыч.
                                     perturbas          incitas                                     enganoso       dinheirinho
— Так чего же народ-то мутишь? Чего подбиваешь му­жиков на обманное дело? Али деньжонок решил подсо­брать и тю-тю с ими?
—  Это ты зря, Елизарыч, — осудил Бурнашев.
—  Мы знаем Игнатия. Добра нам желает!
—  А может, и впрямь удумал что?
              magoou
Наумова задел навет Исусика. Но он сдержался, спо­койно ответил:
                                                               levo            
— Ты, Федор Елизарыч, говоришь, что я толкаю на обманное дело. Но у нас — не у тебя на
                                    amistosa  
мельнице. Все от­крыто, полюбовно и честно. Решаем артельную лавку за­чинать. Хочешь — и ты вступай пайщиком.
—  Пожелаю торговать — свою лавку открыть в силах.
—  Не хочешь? Тогда не мешай людям делом зани­маться.
Слова Наумова встретили дружным одобрением:
—  Верно, сами зачинаем, сами и решим без сторон­них!
—  А сторонних вон отсюдова!
Исусик прикусил язык, но уходить и не думал.
                                                                      cobrar quotas-contribuição
—  Правление нам нужно для того, чтобы оно собирало паи-взносы, начинало дело и ширило его. Значит, людей надо подбирать хозяйственных и честных, — снова начал Наумов.
—  Тебя в первую очередь!
—  Матвея Дымова! Он в артельной работе честнее всех. По сплаву знаем.
—  Ивана Звонова!
—  Не поспешайте, мужики! — поднял руку Игнатий. — Мы еще не решили, сколько человек выбирать в прав­ление.
—  Десять!
—  Куда такую уйму?
—  Пять!
—  Трех за глаза!

Большинство сошлось на пяти. Снова начали называть достойных.
                                                       por troça
— Афоньку Федулова выберите! — в насмешку бро­сил Исусик. — Он найдет место вашему капиталу!
—  Кто люб, того и выберем!
—  Мир не без честных людей!                  gabar-te                                                 vassoura
—  А ты, Елизарыч, не мешал бы людям, а похвастал, как тебя Исусиха за Оришку окомелком парила, —  съязвил Максим Соснин. disse maldosamente
—  Верно, про то нам не ведомо! — крикнул кто-то из  бобыличан.
                                   careca                 esquentar
—  Она его завсегда с лысины начинает парить.
—  Чтобы на босой голове волосы выросли.
                          em barbeito       ondulam-se
—  Да вились бы. Под паром они вьются.
        c/ pestanejar  retrocedeu    apressou-se 
Исусик заморгал, попятился и поспешил к стогам.     no encalço
—  Чего побежал? Али Исусиху увидал? — закрича­ли вдогонку.
—  Не то, мужики: там Оришка стог вывершивает. По­мочь решил.
—  Она ему вывершит!                                                   de confiança  
Посмеялись над Исусиком и снова начали кричать за своих надёжных людей.
—  Миряне! — вскинул руку горюшкинский сотский Фукалов. — Торговля — денежное дело. И
                                            bom senso
в правление на­до подбирать с толком. А вы кого кричите? Хто и денег-то настоящих в руках не держивал. puseram-se de sobreaviso criou coragem
Мужики насторожились. Сотский осмелел:            empregá-lo                                  
—  Попади таким большие деньги в руки — они и рас­порядиться ими не смогут. Я, как пайщик,
                                             abastadas
советую вы­брать в правление состоятельных людей, у коих свои день­жонки в кармане водятся.
—  За кого ты кричишь, Фукалов? — спросил Игна­тий.
—  За Дуплова Андрея Степаныча!
—  Дуплова-а?                                    considerável                                mexe
— Да, за ево! Хозяйный мужик, своим немалым капи­талом ворочает. И мирскому сумеет ход дать!                     égua
—  Доверь волку кобылу! — захохотал Соснин.
—  За свои трудовые слезами умоешься!
—  А когда ты от меня слезами-то умывался?
                                                      melenas torcem
—  Я не умывался, а бабы, кои тебе прядки скут, воем воют.
                amistoso
— Так то полюбовное дело: дешёво — не   берись, — встал на защиту бобылевского богатея поплавковский бо­гатей Рябинин.                      vereda   abre                                                   
 —  Знаем мы Дуплова: он с Мартьяновым одну тропу торит!
—   К лешему Дуплова!para  o diabo que o carrega
—   Своих, верных людей найдем!
—   Наумова Игнатия!
—  Арсюту Бурнашева! — Григория Стеклова!                                                         pugnavam
—  Рыбакова!  Рыбакова! — начали выкрикивать пай­щики, забыв о Дуплове и о тех, кто ратовал за него.
Наумов записывал в книжечку всех. Набралось человек двадцать. Стали выбирать из лучших
                                de baços levantados  esganiçaram-se
лучших. Дело реша­ли не поднятием рук, брали глоткой, соленым словом, пока не приходили к
consentimento tácito
молчаливому согласию. Против Игнатия Наумова никто не кричал. Больше хвалили:
—  Ученый человек!                      cobiça
—  Верный. На чужие трудовые не позарится!
—  Народ умеет в согласие приводить!
Хорошо отозвались пайщики о Матвее Дымове. Только один усомнился:
—  Не прытко грамотен. não é despachado a ler e a escrever
—  Зато хозяйный, дел из рук не упустит!
—  Беден, но честен!
Против поплавковского Алексея Рыбакова горюшане в один голос:
—  Не согласны на Рыбакова! Не хотим ево!
Поплавковчане стали за своего горой:
—  От нашей деревни должон быть свой человек? Дол-жон!
—  Лучше Рыбакова не найти!
—  Верный!
—  Грудью стоит за общее добро!
                                               conhecemos   com desprezo
— Знаем, как он стоит за него! Изведали. — Презри­тельно бросил Сенин. — Ноне зимой ближнюю к реке делянку лесу из-под носа у нас, горюшан, вырвал!
                                                     dinheirão obtiveram
— Сколь вы на той нашей делянке деньжищ огреб­ли? — приступил Филя Быков к поплавковскому мужику.
—  Когда она была ваша?
desde longa data             canal                                      têm feito a colheita
—  Искони у Бочажной протоки горюшане делянки сымали!
—  Об этом Ваньке Луковкину скажи. Он дурак— поверит!                                                      
—  Сам ты дурак!    não trates mal                                                                    estendeu a mão  
— Но, но, не больно бросайся дураками-то! За дурака и сунуть можно! — Мужик потянулся к вороту Фили Бы­кова. ao colarinho
                                     controla-te               encolarizou-se      repeliu 
—  Языком болтай, а рукам воли не давай! — вскипел Филя, оттолкнул мужика.
                arregaçar  
Тот начал закатывать рукава и вот-вот готов был бро­ситься на Быкова, но между ними стал Матвей Дымов.     empreendem acalmem-se
—  Зряшное дело затеваете. Охолоньте! — строго   пре­дупредил он.
—  Не хотим Рыбакова: за своих гнёт! defende os seus
                                                     defender
—  То и хорошо, что за своих умеет постоять! — похва­лил Наумов. В голосе его чувствовалась сила и уверен­ность. Горюшане приумолкли. — В  правление   артельной лавки такие и нужны, кто за своих постоять может.
—  Так обида же у нас, горюшан, на него!
— Такую обиду забудем, — стоял на своем Наумов. — Похвально, что Алексей за свою артель постоять сумел. Стало быть, сумеет и за артельную лавку грудью стать!
—  Что верно, то верно: такой сумеет!
—  Супротив Мартьянова не дрогнет! contra Мартьянов não tremerá
Горюшане примирились с Рыбаковым: reconciliaram-se com 
—   Ежели так, пускай верховодит! que chefie
Против бобыличан — Ивана Звонова и Григория Стеклова — не кричал никто. Председателем правления артель­ной лавки выбрали Игнатия Наумова, а Матвея Дымова — его заместителем. Все сошлись на одном, что лучшего при­казчика, чем Захар Красильников, не найти: парень гра­мотный, честный и к народу приветлив. afável              dispersaram
Большое дело было решено, но мужики долго еще не расходились, сидели на гривке, советовали выбранным:                   com força comecem               duvidem
— Вы, Игнатий и Матвей, покруче заворачивайте! Не сумлевайтесь: на полях ваши хлеба уберем обществом.
         peles      cortiça
—  А опойки, корьё когда принимать будете?
              linho feixe
—  Я бы льна кербь  принес!
                           meditem                                    basta                                     bens   lucrar 
— И то, мужики, обмозгуйте: дело народ кричит. Хва­тит Мартьянову на нашем добре наживаться!
                                                                                          tomavam nota
Советовали многое. Избранные члены правления слу­шали и мотали на ус.
separaram-se                                                         se extinguiu  crepúsculo
Разошлись зачинатели артельной лавки, когда совсем погасла заря и жалобно и тревожно
choravam            arruinados   ninhos do prado
плакали у своих разо­рённых гнёзд луговые птицы.

Capítulo 29

 Sega      no auge  
Сенокос в разгаре. За рекой, куда ни глянь, мужики и бабы, парни и девки, все в чистом, белом,
                                                                           dianteiro                              ceifa
как на праздни­ке, шли и шли один за другим. Вот передний дошагал до конца пожни, за ним
                                                                     cristalinos reflexos brilhavam folhas das gadanhas
другие; вскинули на плечи литов­ки и — обратно. Зеркальные зайчики заиграли на лезвиях кос.
Особенно дружно трудились горюшане. Они и не ду­мали, что работа миром пойдет так споро.
                                                                    ficou sentado                 alparcatas  cocuruto
Деду Павла Дымова восемь десятков лет, а не усидел старик дома. С лаптей до макушки весь
               arrastava-se       meda de feno          afastando              curvadas           em cada mão
белый, он плелся от леса к остожью, широко расставляя плохо гнущиеся ноги, в обеих руках
levava de arrastão             uma bétula 
тащил волоком по молодой берёзке.
                                   descanse
—  Дедушка Федосей, отдохни! — пожалел его Нау­мов. — Ты отработал своё!
                                                                  arrastadores                                             fazer
— Ась?.. Для чего берёзки, спрашиваешь?.. Волоку­ши, Игнашенька, волокуши хочу изладить. К
 lagos       pântanos
озёрам, в бо­лотца-то, на колёсах не подъедешь.

—  Отдохни, говорю! — крикнул уже на ухо старику Игнатий. — Помоложе тебя есть, сделают!
                                         foice
— Помоложе-то пускай за литовку держатся.
— Так ты бы лошадь взял да и привез эти берёзки!
                                   desajeitado                                                  hoje              esforços
— Что ты, бог с тобой, непутёвый! Пускай кони перепыхнутся: им седни хватит потуги. А я скоро
    terrinha                                                        atrelou-se        timão       c/ esforço arrastou
в земельке так наотдыхаюсь... — Старик опять впрягся, как в оглобли, и натужно поволок березки дальше.     afectuosamente          enrolou  cigarro              bolsa de tabaco      
Игнатий посмотрел любовно ему вслед, свернул цигар­ку и передал кисет Захару Красиль-никову.
                                                           elegantes
— Глянь, — показал он на старика, на нарядных горюшан, — скажи, что в Духов день на
passeio                          parece que o trabalho anda por si
гулянье. Какая сили­ща! Горит в руках работа!
—  «Организация», что доктор ни скажет, — посмеялся Захар.
                                         derrubar
—  Да этим миром можно опрокинуть и не такого, как Мартьянов!
—  Однако мужики-то не больно соглашаются на ар­тельную лавку, — усомнился Захар.
                             habituarem-se    
—  Новое дело, надо осмотреться. На покос миром тоже не сразу пошли.
                                                               cabeças   coçar
—  Если, как о покосах, три года будут в затылках че­сать...
     febre
— Горячка, не все такие, как ты.   Надо терпенье иметь. — Игнатий положил свою большую руку
                                                                aflijas                                       palestraremos
на плечо друга, привлек его к себе. — Не тужи! Сегодня после обеда еще потолкуем. Увидишь: другая песня пойдет!canícula                                     ceifeiros                                  
После обеда, в самый зной, жизнь на лугах замерла. Косари, поднявшись с зарёй и отмахав литовками часов на восемь, отдыхали: сухую траву на жаре косить тяжело и не споро. Бабы-
                                    ordenhar vacas
хозяйки ушли по домам подоить коров и накормить ребятишек. Переспав часок-другой после
                                              faziam coincidir    abate     reservavam              ovos
сыт­ною обеда (к страде всегда приноравливали убоину, приберегали масло, яйца), косари с
                                                                                    animarem-se        
трудом поднялись: болели руки, плечи, все тело. Чтобы взбодрить себя, одни шли на реку, другие — на чудодейственное озеро Сунегино.
Этому озеру не зря дано такое ласковое, песенное название. Пройди по всей Вилюге,        
                                         com significado                    do cisne       pantanosas
любое озеро на лугах называется  значимо. К примеру, Лебяжье. На его топкие бе­рега, скрытые
                                      silvado                                             pousam descansar cisnes
от постороннего взгляда кустарником, каж­дую весну и осень садятся на привал лебеди. На
 do pato    multidão patos  da bétula
Кряковом – тьма уток. В Берёзовое, как в зеркало, смотрятся всю весну и лето берёзки-невесты
             deixam cair                  lágrimas                        amentilhos
и, отцветая, роняют в него, как слезинки, свои золотые серёжки...

Хороши озёра на лугах по Вилюге! Но нет ни одного краше Сунегина. К другим озёрам не всегда и не везде подойдешь: берега низкие, топкие. По всему Сунегину — сухие и твердые. С севера
     está protegido sanguinho           amieiro                                 abençoado       sol 
озеро защищено крушинником и ольхой. С юга везде открыто благодатному солнышку, что от восхода до заката смотрится в неглубокую воду и так нагревает ее, что она всегда теплее, чем в
          albufeira                            lodoso            pegajoso
любом во­доёме. Дно у Сунегина илистое, но не вязкое. Под тонким слоем ила, черного как
azeviche                       arenosa                                             barrela   salubre
смоль, всюду твердое песчаное ос­нование. Вода мягкая, как щёлок, целебная.
                                       deleite                                               doam fatigadas
Купаться в таком озере — нега. Как бы ты ни устал, как бы ни ныли натружённые руки и ноги,
enxaguas                                      mergulhas passará como por milagre
пополощись в сунегинской воде, поныряй — и как рукой снимет всякую усталость, пойдешь на
                                       animado                  notado
работу или домой свежий, бодрый. Это давно подмечено вилюжанами. Вот почему, если выпа­дал
                                                                              ao pé                              mergulhar
свободный час, люди шли не на реку, пусть она и под боком, а на Сунегино, окунуться в его чудодейственной ку­пели. milagrosa pia batismal
                                                                                      lotes                             abunda
Вот и сегодня в часы отдыха между утренней и вечер­ней вытями берег Сунегина  пестрел
                                                                                                               tendo nadado até fartar
народом. Мужики и парни были в одном конце, бабы и девки — в другом. На­купавшись вдоволь,                                                                      roseira silvestre
горюшане собрались на берегу, около кустов шиповника. Кто сидел, кто лежал. Игнатий Наумов курил в центре круга.                           coçou        cabeça 
— Загадал ты нам загадку, Игнатий, — почесал в затыл­ке Филя Быков. —Я косил и весь день думал об той ар­тельной лапке.                   franzino      homenzinho  t/dado uma fumaça 
— Юренда все это, — выкрикнул рыжий, тщедушный мужичонка и, затянувшись, сплюнул в сторону.                        interrompeu
— Сам ты «юренда», — оборвал его Бурнашев. — Мар­тьянов один, а нас — мир!
— Мир-то мир, да в миру сколь карманов, столь и дыр.
             provérbio
Ловкую присказку мужики встретили дружным сме­хом.
— Не говоря, дыр в миру хватит, — поднялся, сел Сенин.— Но в ём, в миру-то, и сила водится!
                     roças      trançamento balsas                           trabalhamos muito
— Верно! На лесосеках, на свивке плотов завсегда ми­ром ломим!
                 roças             secundou
— Что там лесосеки, — подхватил Спиридон Нечаев, — на покос гляньте: трех дён не прошло,
quase                                                            medas                 um a um 
считай в половину въехали. К Петрову дню и стога поставим. А поодинке сколь еще пропахтались бы?
— Неделю.
— В полторы управься!                objectava                               precaução
Что мир — сила, больше никто не возражал. Но у мно­гих была опаска в другом: торговля — дело новое и, пожа­луй, не мужичье, денежная статья.
                     loja
—  Опять же магазея надобна.
—  На первое время у Феешина лавку сымем.
—  А денег на паи где брать?
            faças de pobre
—  Э, не прибедняйся. Не вчера ли с Волги пришел?
            está claro                       pagar   deu sinais de vida
— Паи, само собой, надо сразу вносить, — подал голос молчавший до того Матвей Дымов. —
                     reunindo                
Но тут можно, окромя наличных, лесурсы найти. Мало ли к страде с убоиной порешили? Тот
vitelo                         carneiro         novilha            pele de vitela   couro
телёнка под нож, тот барана, а то и нетель. Куда опять опойки да кожи понесём? К Мартьянову за
                                         descortiçaram                                          transportar           em bloco
треть цены? А корья мало ребята надрали? Собрать все да в Лесную и сплавить на завод гуртом! Нам польза да и ар­тельной лавке оборот!
Матвей говорил уверенно, как о деле уже решенном: он тоже весь день думал о «загадке» Наумова.
— Стало быть, ты, Матвей Федосеич, решил стать пай­щиком артельной лавки? — спросил его Игнатий.
—  Я, Игнаша, против мира никогда не хаживал.
—  А ты, Филипп?
—  Я — как мир.              puseram-se a caminhar  em grupos
На мир положились и другие мужики и побрели кучка­ми па свои луга.
На другой день дело пошло живее. В члены потреби­тельской кооперации из ста двадцати дворов Горюшок за­писались пятнадцать хозяев, и первыми были среди них Матвей Дымов, Арсений Бурнашев и, как ни странно, тот рыжий мужичонка, который кричал, что артельная лавка «юренда».
День спустя стало тридцать пайщиков.
Вечером пришел на горюшкинский покос Иван Звонов. У него среди бобыличан дело разыгралось живой: он сумел согласить  пятьдесят пайщиков да поплавковский Алексей Рыбаков — семнадцать.
— Сто человек имеем. Для начала добро! — радовался Игнатий Наумов.

Capítulo 28

                   sacristão                                                                                        padre
Отец Яков и дьячок Тихонравов не торопясь подходили к перевозу. Духовский пастырь был в
animada        disposição
приподнятом настро­ении. Приятно же, когда счастье улыбается! Прошлое лето было сырое —
               sega                                                       choveu de vez em quando puxou     destino
достался покос на высоком месте. В этом го­ду мало дождей перепадало — вытащил жребий на
baixo   por mais que bruxeasse              
низину, как ни колдовал с билетами в своей шляпе дьячок. Опять в выигрыше! И трава такая
                       medas
великолепная! Стогов пять можно хороших поставить и зимой лишнюю корову дер­жать, а то и
                            baratas                              lotes     pequenos  forragens   muito poucas
двух. Осенью они дёшевы будут: у мужиков наделы невелики, кормов не густо.
Поп тихонько, вполголоса запел:
— «Светися, светися, Новый Иерусалиме: слава бо гос­подня на тебе воссия. Ликуй ныне и веселися, Сионе...»                                                                  olhou de soslaio 
«Ликуй ныне и веселися, Сионе, — мысленно повторил дьячок и покосился на отца Якова. —
                    rejubilar     alegrar-te     pomposo
Тебе можно ликовать и веселиться, велеречивый фарисей: ты в три раза больше моего покоса
                                               trevo                         um mar de  
получил. И какого покоса! Да клеверу у тебя в поле тьма-тьмущая. Восемь коров держишь и, поди, еще прикупишь осенью. И я бы ликовал и веселился, если бы столько имел».
                                deu uma olhadela  
Тихонравов вздохнул, поглядел на белую колокольню, на поповский сад, на большой дом в тени. Все напоминало о чужом богатстве и его постоянной нужде.
 mandamentos
«В заповедях сказано: «Не пожелай жены ближнего своего, ни осла его, ни раба его, ну, и
             bens                   irritação
всякого добра его», — с раздражением думал дьячок. — Ох, попадья-то мне твоя не нужна: своя
casa cheia          amontoou                                        deixar de desejar
полон дом ребят наворочала. А вот насчет добра как не пожелать, прости меня, господи,
pecador           nada                  manteiga  negociantes                         vaquinhas
грешного! Он купается в молоке, масло прасолам продаёт, а я двух ко­ровёнок едва до весны
прокармливаю... Ох-хо-хо!.. Семьёй ты меня не обидел, господи: десять душ. Кормя восьме­рых-
               extenuou-me                                 decano
то детей, я все жилы вытянул. Спасибо еще благочин­ному: старшего сына-семинариста да младшего в бурсе на казённый кошт определить помог. А дочерей в гимназии на свои содержу: в епархиальное-то не приняли, мест нет. Для таких, как дети попа Якова, места завсегда нахо­дятся,
                                                            aguentaria                                                moças
а для моих нет. Ну, если бы только две, вытянул бы как-нибудь. А если их шесть девчонок? Что
                           contragosto lastimamo-nos                       pecados
мне с ни­ми делать? Поневоле возропщешь, прости ты мои прегре­шения!»
                                                    entristeceste    com simpatia
— Что вы, Емельян Емельянович, приуныли? — сочув­ственно спросил отец Яков.— Не заболели ли?                            humildemente              sacristão            coxa                está com saudades    
— Устал я, отец Яков, — смиренно ответил дьячок. — Да и хромая нога опять затосковала.
certa-   mau tempo
Верно, к ненастью.             chameis                            intempérie  
—  Что вы, бог с вами? Не накликайте и в самом деле ненастья! — испугался поп, посмотрел на чистое небо перед закатом и успокоил себя: — Нет, вёдро еще простоит, пока убираем сено.
— Кому вёдро, а мне, сирому, все непогода, — пожало­вался дьячок и стал еще сильнее
coxear                                                                               se pudesse pôr o meu feno verde
прихрамывать. А про се­бя думал: «А как хорошо было бы, если бы мне сено зе­леным поставить, а на твое, поп, и в самом деле на недель­ку дождя!»
На перевозе отца Якова и Тихонравова встретил Степан Таранов.                      benção
—  Я  давно  вас поджидаю, батюшка, — признался он, поцеловав руку после благословения. —
             batizar                                 é um pouco tarde                                           ceifa
Ребенка окстить надобно. Оно конешно, поздновато, но извиняй, батюшка: завтра страда
                           batizados
начинается, не до крестин будет.
                 creio eu  dar os parabéns
—  С сыном небось поздравить можно?
— Ждал! Веришь ли, батюшка, во как ждал сына! — Степан прижал руку к сердцу. — И
pedi                de gorro  asseveravam   crendice                            quebrou      crendices  esposa
заказывал его в шапке: заверяли, что примета-де верная. Только поломала те при­меты баба, опять
não lhe deu para ali    maldita                                     pariu           prometeu     diabos   a levem
не туда загнула, проклятущая! Четвёр­тую девку принесла, а обещалась, чтоб ей  пусто было, парня.
—  Обманула?                                                                          hálito  
— Ох, обманула, — вздохнул Степан, и на отца Якова повеяло перегаром водки. — Я жду парня,                                                        maldita  seja
помощника в мужичьем деле, а она, прах ее возьми, девку за девкой, девку за девкой! Ну,
vejam bem,                                                  salgar                                               castiga
скажи на милость, куда мне с ними деться? Солить, что ли? И за какие грехи бог наказывает меня?contra deus    murmurar
—  На бога не надо роптать, Степан, грех.
—  Да уж, истинно, грех мне со своей бабой, вот и ропщу.
После крестин Степан попросил отца Якова:
— Уважь, батюшка, меня: выпей со мной за новорож­денную. Хоть она и девка, да ведь как-никак родное дитё... И тебя прошу, Емельян Емельяныч.
Все трое направились в дом отца Якова.                                         adega 
Было поздно. Матушка Анна спала. Работница Устинья принесла с погреба на кухню солёных
pepinos      repolho   cortou                                    
огурцов и капусты, нарезала телятины и тоже отправилась на покой. Таранов достал из кармана
                         agitou       fez saltar    rolha
бутылку водки, взболтнул ее, вышиб пробку и начал разливать по стаканам.
—  Мне, Степан, хватит, — остановил его хозяин, когда было наполнено полстакана.
—  Не обижай, батюшка!
—  Не в обиде дело, я больше не пью.
Дьячок тоже отказался пить больше полстакана и за­торопился домой: с зарей собирался выехать
                             virou                           c/ mastigar  repolho     confidencial- 
на луга. Сте­пан же опрокинул целый стакан, зажевал капустой и дове­рительно признался:
                                      c/ coração nas mãos                 nome                                    elegi 
— Я тебе, батюшка, отец Яков, как на духу говорю: я и имечко на этот раз для парня облюбовал. Петром хоте­лось назвать. Опять же почему? А потому, что братенник Васька сказывал, будто Петр, по греческой мохвологии, — это камень.
—  Да, Петр — камень по-гречески, — подтвердил отец Яков.
—  Ну вот, а я про что говорю? Раз Васька сказал — верь: он ученый!
           apanhou    garfo                                                     pouco  flexíveis        
Степан подцепил вилкой огурец, но для верности снял его плохо гнущимися мужицкими
                              coberta       ruiva     barba
пальцами, поднес к за­росшему рыжей бородой рту, отрезал ровными белыми зу­бами половину и
             apetitoso  estalido                                             franziu o cenho enfadado
с таким смачным хрустом начал жевать, что отец Яков поморщился от оскомины.
—  Да, батюшка, хотелось мне заиметь такого каменно­го Петра Степ... пановича... А Васька у нас сильно уч...че-ный!
—  Кстати, — перебил его отец Яков, — он еще в боль­нице?
—  В больнице. Сдаётся, скоро выпишут.
—  Как он себя чувствует?
—  Чувствует... Нельзя не чувствовать, коли чуть на тот свет не отправили.
                                                               desinteressado
—  Кто же его так избил? — как бы ради бескорыстного интереса спросил отец Яков.
                         turvados                           fatia
Степан смотрел помутневшими глазами на ломтик те­лятины, взятый им с тарелки, но ко рту не подносил, обду­мывал ответ.
—  Кто избил, спрашиваешь? — отозвался он наконец. — Люди... Свой брат... Муж...жики.
—  Мужиков в приходе много. freguesia
—  Так его многие и били. evita
Отец Яков видел: Степан уклоняется от ответа. Спро­сил иначе:
—  Ты же был с братом, когда на него напали?
—   А то как же? Вместе гуляли.
—   И ты никого не запомнил из напавших? garrote
—   Нельзя не запомнить. Запомнил, как по загривку дали. По сю пору помню: болит.
                                         censurou
— Скрываешь, Степан, — упрекнул гостя отец Яков. — Но ты забыл, кто я? Твой отец духовный! И у тебя передо мной душа должна быть открыта, как перед богом.
                           além rio        balseiro                                          barracão
Степан знал всех зареченских сплавщиков. Когда они несли его в сарай, накинув на голову
manta
попону, и тихо переговаривались, он узнал некоторых по голосу, но по­малкивал об этом. Однако попу спьяна все же прогово­рился: deixou escapar
— Зареченские, из другого прихода били... Не знаю я их никого... Но к примеру, — мужик
raspou
поскреб пальцем в бо­роде, — ежели бы и знал, не сказал. Мне своя голова доро­же Васькиной, хоть он и брат...тенник.                                                             embriaguez
Выведать больше от Степана отцу Якову не удалось. Мужик и во хмелю не совсем потерял рассудок. Однако и то, что сказал, было ценным для попа. Проводив Таранова, он прошел в свой кабинет и, несмотря на позднее время, сел за письменный стол.
«Тоже мне, судебный пристав называется, — иронизиро­вал мысленно отец Яков над Вороновым
 passou a mão
и поглаживал  лист бумаги. — Допрашивал мужика и не заставил его раз­вязать язык. Но ведь достаточно очевидно...»
                 recostou-se    costas                                                                                     torceu
Отец Яков откинулся на спинку кресла, посмотрел на портрет Иоанна Кронштадтского, покрутил ус, пробуя ко­нец его на зуб. В зале стенные часы пробили двенадцать. «Однако поздно», —
                             de  mármore                tinteiro                                                                uni- подумал он, взял с мраморного пись­менного прибора ручку и начал быстро-быстро писать ров­
forme miudinha  letra
ным бисерным почерком.
desviou os olhos              
Оторвался от исписанного листа, когда подошла к кон­цу вторая страница, взял новый, подумал и
                       parágrafo
написал еще с красной строки: «Вас, конечно, интересует мое личное мнение. Уверен, что Степан Таранов знает некоторых уча­стников избиения брата. Полагаю, что если допросить как следует... Но это уж Ваше дело: не мне, священнику, вмешиваться в такие дела и писать о них».
                                                                               lacrou                                           fundiu
Отец Яков перечитал написанное и остался доволен, за­печатал конверт, написал адрес, наплавил
lacre         pôs         sinete     tricípite       igrejinha        t/aberto     gaveta
сургуча и по­ставил печать с трехглавой церквушкой. Выдвинув ящик стола и держа готовый пакет в руке, он задумался, не ре­шаясь запереть его: в представлении ожил недавний гость.
arrastar para interrogatórios                  desviarão                    intenso                            forçando
«Таскать по допросам начнут мужика, оторвут от работы в горячую пору. Бить будут, понуждая к признанию. Баба у него с четырьмя маленькими девчонками не работница; Не отказаться ли от
                                                              fogão                                         tímida
того, что задумал? Не бросить ли пакет в печку?» — спрашивал батюшку робкий голос со­вести.
                  decidida           imperiosa   sugere
Но другой, решительный и властный, подсказывал: «Преступление политическое. Нельзя оставить
culpados      impunes                        pune    pecadores    negligenciares              extinguirás
виновников безнаказанными! И бог карает грешников. Упустишь огонь — не потушишь. Не дай, господи, пережить повторе­ние пятого года!»
В памяти ожило недавнее время.
Девятьсот пятый и шестой годы были счастливыми в жизни отца Якова. Окончив духовную
                                          sacerdote
семинарию и ожидая места священника, он тогда третий год работал в Дубровинской
paroquial                                                        colocar-se                         o qual tinha ocupado
церковноприходской школе, куда помог ему определиться брат Сергей, сам заступивший место отца в селе Тонге, в десяти вёрстах от Лесной.
                                                        é inútil       aconselhou      
«Лучшего места тебе, Яков, и искать нечего, — наставлял он младшего брата. — Живи в Дубровине, а с Духова глаз не спускай: там старик отец Алексей недолго протя­нет. Младшая дочка у него уже на возрасте, пятнадцать лет девчонке. Старших поп повыдавал замуж, приход по наследству за младшей, Анной. Года два-три подождешь, умрет поп — в Духове тебе и место и невеста».
Отец Сергий как в воду смотрел. Через два года после этого дочь отца Алексея закончила епархиальное, и ее назначили учительницей в родное село. А еще через год и отец ее отошел
                não há nem tristeza nem suspiros
туда, где «несть ни печали, ни возды­хания».                                            elevado à dignidade
Молодой Сосновский женился на юной учительнице Ан­не Алексеевне и был посвящён в духовские попы. Он был счастлив: осуществилась мечта его жизни.
Но довелось отцу Якову пережить и страшный день в это время, оставивший глубокий след в его памяти на всю жизнь. Весной девятьсот шестого года возвращался он с мо­лодой матушкой из
                                                                        estagiou        ofício divino    t/sido hospede
губернского города, где был посвящён и проходил практику богослужения. Погостив на обратном пути в родном селе Тонге с неделю, он направился в Духо­во. По пути надо было
              atravessar                balsa
переправиться через Вилюгу. Паром был на другой стороне. Как ни кричал молодой духовский
                                                                            balseiro
священник, с парома не отзывались, хотя у будки перевоз­чика были видны люди. Возвратиться назад, как предлага­ла матушка, — примета дурная: не будет удачи на новом месте. Решились ждать.
На закате с того берега подплыла лодка. Из нее вышел мужик, подозрительно посмотрел на молодого попа:                                       dique
—  Скажи, батюшка, по совести, там, на дамбе, никто не ждет перевоза?
                                                                        peões         cavaleiros  dique
Отец Яков заверил, что он на берегу давно и ни пеших, ни конных на дамбе не показывалось.
                                                                   s/ autorização  lavrar  de fazendeiros 
Как позднее узнал отец Яков, мужики начали самовольно пахать помещичью землю и опасались,
          chegassem de surpresa                                           suspeitava     barqueiro
что власти нагрянут с солдатами. Сос­новский об этом не подозревал. Лодочник посмотрел еще раз на него с недоверием:
—  А сам ты вправду поп?
—  Это ты видишь по моей одежде.                        batina        cabeleira
—  Видеть-то вижу, только думно: на плечах у тебя ря­са, а ни волосьев, ни бороды нету.
—  Я только что посвятился. А  сам — сын  покойного отца Михаила из Тонги. Слыхал о нем?
                                                                              balseiro
—  Насчет его наслышаны, — доверчиво отозвался пе­ревозчик.
Сосновский обрадовался перемене настроения мужика и, чтобы окончательно развеять его сомнение, показал на молодую матушку:
—   А жена моя — дочь отца Алексея из Духова.
—   Тоже знавали покойного. Выходит, ты на его место едешь?
—   Да, я назначен в Духово.transportaram
Молодую чету Сосновских  перевезли. Наступила ночь. А до дома еще оставалось двадцать пять
                                                            alarme   este reforçou-se                            bosquete
верст. Отца Якова и матушку охватила тревога. Она усилилась, когда впере­ди, за перелеском, вспыхнуло зарево. clarão) incendiaram
— Именье Ефремова подожгли, — догадалась матушка Анна и задрожала вся. Страх охватил и
                                 lamentava
отца Якова, и он уже раскаивался, что не послушал совета жены, не возвра­тился в Тонгу.
                               bosquete                  oferecido              para instalar-se                veloz-
А въехали как раз в перелесок. Лошадь, подаренная братом на обзаведение, бежала ходко, звонко отбивая ко­пытами. Вдруг с обеих сторон из-за деревьев метнулись к лошади четыре тени. Кто-то
segurou        rédeas                                                 reflexos
схватил под уздцы. Трое под­бежали к тарантасу. В отсветах недалекого пожара отец Яков
                                        assaltantes
различил, что это были не грабители, а местные му­жики.
—  Хто таков? — спросил рослый детина.sujeito)
—  Я новый священник из Духова.                                                                    desce
— Священник, говоришь? — засмеялся мужик и реши­тельно приказал: — А ну вылазь на дорогу, безгривый поп!sem cabeleira)
Отеп Яков, не помня себя от страха, выскочил из таран­таса. Матушка Анна вскрикнула.
                  deixa em paz                   advertiu                                                   tira
— Митька, не замай бабу! — строго одёрнул товарища тот же голос. — А ты скидай свой балафон! — скомандовал он подозрительному ездоку. passageiro)
                                                       batina sotaina        apareceu                               clarão
Отец Яков дрожащими руками снял рясу, подрясник и предстал перед мужиками в зареве
                  por cima das botas                                                                       cingido
пожара в брюках навыпуск, в каких ходил еще учителем. Да, на грех, еще и подпоясан он был
sólido                                             cobre    fivela
добротным семинарским ремнём с мед­ной бляхой, что, видимо, особенно подозрительным показа­лось мужикам.  
                vestiu-se                            disse        entre    dentre                              recém
— В попа перерядился, зар-раза?! — процедил сквозь зубы мужик и так двинул
                                                                                estatelou-se        estrada     deu um pontapé
новоиспечённого попа, что тот отлетел шага на два и распластался на дороге. Другой пнул ему под зад и зло крикнул:
—  Подымайся, падина!                                                                     identificaram    
Отец Яков очнулся уже в тарантасе, когда подъезжали к деревне. Там опознали его и отпустили с миром. Но тот же мужик предупредил на прощанье:
                                   enredamo-nos
—  Извиняй, батюшка, вклепались... Только язык дер­жи за зубами, а то видишь? — и показал на горящее именье.                 deitar    fogo         calou-se
Отец Яков из страха перед красным петухом помал­кивал, но когда вспоминал пережитое, его
com frio tinha arrepios                                                                      tremeu
зябко передёр­гивало. Все это и сегодня ожило в памяти. Рука попа дрогнула, и пакет сам упал в ящик.